— Это мои папуленька и мамуленька, мои золотые родители, — глядя на старые фотографии и утирая катящиеся слёзы, говорит Антонина Сергеевна. — В мирное время, помню, как они нас с братиком Сашей любили, какая-то радость постоянная от этого была.
Жила семья Балакиных в Ленинграде в просторной квартире на третьем этаже в большом доме на улице Красной (ныне Галерная), рядом с Исаакиевским собором и памятником Петру I. Отец Сергей Филиппович трудился слесарем на «секретном» заводе, мама Василиса Владимировна была домохозяйкой, воспитывала своих ненаглядных детей. И вдруг война резко всё оборвала…
Тоне на то время было три с половиной года. Помнит она эти ужасные бомбёжки, обстрелы, помнит, как убегали в бомбоубежище. Со временем прятаться перестали, пережидали артобстрелы в квартире, потому что от начавшегося голода все ослабели, стали умирать. Первым их покинул папа. Мамочка тяжело заболела, её куда-то отправили. Дети остались одни.
Помнит Тоня, как однажды в их квартиру пришли две женщины, которые собирали детей-сирот, принесли хлебный батон под мышкой и забрали их с братом. Это было в июне 1942-го года. В этом же месяце детей эвакуировали из осаждённого голодающего города. Везли через Ладогу на каких-то баржах. Хорошо помнит Тоня, как с устрашающим рёвом фашистские самолёты очень низко летали над баржами, расстреливая беспомощных людей, бросали бомбы. Но гибель в тот раз обошла их стороной.
А потом оставшихся в живых детишек повезли по железной дороге. Хотели сначала на Урал, а потом направили в Ярославскую область. Хорошо помнит малолетний ребёнок товарные вагоны, и как они, истощённые, еле живенькие, лежали на стеллажах-нарах. На день давали кусочек хлеба для поддержания жизни. По дороге на каждой станции из вагонов выгружали мёртвые тельца детей…
Привезли в Ярославскую область в село Чудиново и поместили в двухэтажное каменное здание. Запомнился Тоне огромный зал, на полу настлана солома, и они, дистрофики, лежат на ней, ходить-то многие не в состоянии. Каждому дали тонкий ломтик хлеба с пальчик толщиной, сгущёнку и пол-яичка. Это был первый паёк. Брат Саша был с ней рядом.
Каждую ночь четырёхлетняя Тонечка плакала, всё ждала — вот мама придёт, возьмёт их с братиком с собой. Не понимала, малышка, что мамочки больше увидеть не придётся.
Кормили очень плохо, тоже ведь был голод, кормить нечем. Но директор детдома на то время была сама коренная ленинградка, поэтому обездоленные детишки постоянно чувствовали её тепло. Она очень их жалела. В детской памяти отложилось, что звали её Евгения Ивановна, фамилия не запомнилась. На то время ей было около сорока лет.
Когда прорвали блокаду, Евгения Ивановна вернулась в Ленинград. И часть детей с ней уехала, и воспитатели. А их оставили. В детдоме тогда насчитывалось 120 детей от 5 до 10 лет.
После ленинградских воспитателей в детдом работать пришли совершенно случайные люди. Были они без образования. И без жалости. Детям стало совсем тяжело. Приходилось и учиться, и всё делать самим, а за это строго спрашивали. Во время учебного года пищу готовили повара. Когда наступало лето, повара уходили в отпуск, их место на кухне занимали дети, они же мыли посуду. Полы содержать в чистоте в жилых помещениях тоже входило в обязанности воспитанников. Надо было голые доски полить водой, посыпать песочком, а потом голиками этот пол продраить до белизны. Водой песок смыть. У слабосильных малолеток не очень хорошо это получалось, тогда безжалостные воспитатели их наказывали. Тяжело об этом вспоминать, но что было, то было. Вы бы только знали, как тяжко жить ребёнку без отца, без матери!
Вначале детдом был специализированным, только для ленинградских детей. Потом, когда по мере взросления часть воспитанников уходила в иные детдома, стали добавлять других детей. Приходили мальчики, которые были разведчиками. Пацанам лет двенадцать, а у них уже медали. Помнит Тоня, был такой мальчик по фамилии Огнев. Его потом усыновил бывший командир партизанского отряда. Тоня не запомнила имени мальчика. Знает только, что он был контужен и потому не очень хорошо слышал, но замечательно играл на пианино. Одарённый был ребёнок, с покалеченной войною судьбой.
Тоню со временем перевели в другой детдом, в село Новое. А вообще пришлось с места на место переезжать трижды, прежде чем настала пора покидать детдом по возрасту. Тогда воспитанникам выдали паспорта, одели по сезону — осеннее пальто, две пары ботинок, носков, панталоны. Всё это, конечно, сиротское, хлопчатобумажное, убогих расцветок.
Девчонок устроили на прядильно-ткацкий комбинат города Гаврилов Ям. Жить стали на частных квартирах и сразу пошли работать в три смены. Тоню определили в съёмозаправщицы. Её задача — как только какая-то нить обрывалась, её сразу надо подсучить, срастить. А лён очень жёсткий, и вскоре все пальцы девчонки были изрезаны.
Пробыла там Тоня с год и сильно затосковала по брату. Он ведь из детдома примерно через год, в возрасте двенадцати лет убежал. И всё время жил у тёти в Тульской области. Начал работать прицепщиком на тракторе в колхозе, отслужил в армии, женился. Они переписывались. В ответ на её отчаянное письмо Саша пригласил сестру к себе.
Приехала. Работала в строительном цехе на станке, доски пилила, строгала. Через год из-за несносного характера невестки решила вернуться снова на фабрику. Заехала проститься с тёткой, а она говорит:
— Да куда ты поедешь одна на чужую сторону? Вот, — говорит, — Манька, моя знакомая из деревни, в Туле живёт. Поедем туда, может, там где устроишься.
Приехали. А у этой Маньки — три сына, и старший положил глаз на юную привлекательную Тоню. Он всё тряс своими руками, говорил, что они у него золотые, что с ним не пропадёшь.
И тётка высватала-таки девушку — без любви, без каких-либо чувств. Так уж сложились жизненные обстоятельства. И не было сиротинушке счастья в семейной жизни. У мужа руки-то, действительно, оказались золотые, всё мог делать, но и пил он безбожно, был неимоверно ревнив и груб.
Несколько раз они расходились. Проходило время, муж снова появлялся, каялся, просил прощения, обещал исправиться. Жалела, принимала, да и трудно было одной с двумя уже сынами, Сергеем и Вадимом, пробиться в жизни. И всё начиналось заново.
Не гнушалась никакой работы. Трудилась гравировщиком на Тульском оружейном заводе.
Потом всей семьёй поехали в Приозерск, где она работала на стройке. В посёлке Сосново трудилась каменщиком, диспетчером, в Питере — контролёром ВОХР. И всегда работала по совместительству, чтобы прокормить семью, поставить на ноги сыновей.
Сейчас Антонина Сергеевна живёт в Приозерске, после 54 лет трудового стажа находится на действительно заслуженном отдыхе. Младший сын живёт и трудится в Санкт-Петербурге. Антонина Сергеевна уверена, что выстояла в этой суровой жизни потому, что не опускала рук перед трудностями, верила в себя, старалась быть честной, доброй, отзывчивой. И ещё. Она горячо любила своих родителей, потому что это самые дорогие люди на земле. Все могут предать, кроме отца и матери. И эта вера укрепляла её силы, вела по жизни.
Михаил ЛИСЮК
На снимке: Тонечка Балакина
в пятнадцать лет. Казалось,
впереди — только счастье.
(Фото из семейного архива Балакиных)
27 октября 2009 № 125 (10948)