Житель Кузнечного Евгений Фокин принёс в редакцию письма, фронтовые треугольнички, датированные концом 1939 года-началом 1940-го. Это весточки с советско-финляндской войны его отца Алексея Фокина, который сражался и погиб в Карелии.
Не был он кадровым военным, мирно работал на вагонзаводе в городе Калинине, до самозабвения любил свою семью. В 1939 году призвали на военные сборы, говорили, что на несколько месяцев. Но обстановка резко изменилась, и ребят в военной форме направили на советско-финляндскую войну. Теперь только письма были той ниточкой, что связывала Алексея Фокина с покинутой семьёй. Вести из дома поддерживали солдата в его суровой и смертельно опасной службе. И, надо отметить, как чётко даже в то суровое военное время работала почта.
Сильно тосковал красноармеец Алексей Фокин по жене, которая носила под сердцем уже второго ребёнка. Ласково называл Жекой своего старшего сына Женьку, которому шёл второй год. Всегда начинал свои тёплые письма со слов: «Добрый день, моя дорогая Надя и мой маленький Жека!». Старался как-то подбодрить свою семью, писал о себе по дороге на фронт: «Я хотя и скучаю, но меня утешают мои такие же товарищи, как и я. Они, а нас очень много, и женатые, и имеют детей. Я ещё молодой, а со мной едут и старики…».
Вскоре ему пришлось участвовать в ожесточённейших боях, когда жизнь висела на волоске. Пули и осколки его миновали: «Мне везёт пока, а дальше — не знаю как. …правду сказать, сначала было очень страшно, а теперь хоть бы что. Надя, ходил в штыковую атаку и несколько человек заколол. Был и у самого меня котелок пробит тремя пулями. Был три раза на краю смерти и вот остался цел, а некоторые товарищи легли на поле битвы. Но, я говорю, Надя, мне везёт пока… Мне, веришь ли, завидуют товарищи…».
В каких условиях пришлось воевать нашим солдатам в то время? Об этом мы узнаём из его письма за 1 февраля 1940 г.: «Надя, я живу хорошо. Но ты сама знаешь, как жить зимой на улице, когда мороз достигает 45 градусов и больше. Финны переносят эти морозы легко, но мы — очень тяжело…».
Он был как заговорённый от смертоносного свинца и металла, будто хранил его неведомый талисман. Может, любовь жены, маленького сына и еще неродившегося малыша? 10 февраля 1940 г. Алексей написал: «…Пишу тебе письмо у костра на финской сопке. Снаряды летят, пули свищут, как пчёлы, а мне это нипочём, как будто меня и не касается. И верно, Надя, вот уже погибли тысячи людей, а я ещё невредим. Почему? Даже сам удивляюсь… если останусь жив, то к тебе вернусь… Судьба, Надёк, если не вырвет меня от тебя, то вернусь…».
17 февраля 1940 г. уточняет о перемене в службе: «Я служу в особой отдельной 10-й миномётной роте, которая действует одна».
В февральском же письме рассказывает о случае, когда удалось выстрелить первым и тем спасти не только себя, но и товарищей. Читаем о событиях февраля 1940 года, написанных их непосредственным участником:
«Здравствуй, моя дорогая Надя и Жека. Надя, твой любящий Лёша жив и здоров. …хочу тебе описать одно приключение, как я спасся от смерти. …в 20-х числах мы подходим к одной деревне… Не доходя, нас обстреляли, и мы четыре часа лежали в снегу (снегу у нас очень много). В общем, мы дождались ночи, и вот ровно в 10 часов вечера мы повели наступление. Трудно было нам. Со всех концов по нам строчили пулемёты, но мы не могли отступить, потому нам был дан боевой приказ. Да наши части и не отступают. И к 12 часам ночи мы деревню заняли, но это не всё. И тут нас застали их пулемёты. Но и тут отбили их атаку. В общем, наших легло много, но и их немало. Всю ночь возились, и на утро обошлось всё спокойно. Но мы не спали, мы подбирали раненых и убитых.
И вот на другую ночь мне досталось счастье отдохнуть. Все легли в 12 часов ночи. Но веришь ли, Надя, я никак не мог уснуть и всё думал о тебе с Жекой… Как вдруг дверь раскрылась и кто-то спросил: «Красноармейцы есть?». Я ему ответил: «Есть». Тогда он чиркнул спичку и сказал: «Вот пока горит спичка, до тех пор вам и жить». Но спичка не догорела, как раздался выстрел, и он упал. Надя, если бы одна маленькая оплошность — меня не было бы в живых…».
В одном из последних его писем есть слова: «…я вернусь к тебе, но это очень затруднительно. Сказать можно лишь потому, что в лесу ты ищешь добычу — противника, а он ищет тебя. Вот так всё может произойти внезапно. Но, Надя, люби моего Жеку и береги. Если ещё народишь сына или дочку, напиши… А пока я, твой Лёша, жив и здоров, того и тебе желаю, моя Надя. Не забывай своего Лёшу».
Жить ему оставалось считанные дни…
Когда закончилась советско-финляндская война, к Фокиным пришли два красноармейца и сказали, что глава их семьи Алексей Ильич Фокин погиб. Сослуживцы рассказали, как это случилось.
Их 10-я отдельная миномётная рота только что вышла из боёв. В середине дня 10 марта 1940 года бойцы потянулись к походной кухне за обедом. Алексей Фокин только что вышел из палатки и стоял, осматриваясь. Вдруг прилетела пуля неизвестно откуда. Он упал и больше не поднялся — крепкий, атлетического сложения 26-летний мужчина был сражён наповал. А ведь до этого Фокин побывал во многих кровопролитных боях и не получил ни царапины. Через два дня, 12 марта, война закончилась. Ещё через три дня, 15 марта, его жена Надежда в Калининской области родила сына, которого в честь отца назвали Алексеем.
А вскоре грянула другая война, Великая Отечественная, в её жернова попала и мирная семья Фокиных. Жили они в деревне Колошино, что в 35 километрах от города Калинина. Вскоре сюда пришли оккупанты. Старшему сыну Жеке было тогда три с лишним годика, но всё равно он помнит, как это происходило. Немцы приехали в деревню на крытых грузовиках. Они спрыгивали с машин, о чём-то весело гомонили, даже шоколадками угощали ребятишек, уж такие добрые. А потом начали поджигать дома, насильно уводить скот. Тех, кто противился разбою, избивали прикладами. У Фокиных забрали корову-кормилицу. Мать и её двое детишек-малолеток шли следом и в голос плакали:
— Отдайте нашу Бурёнку!
И таких горемык было много — за мародёрами, рыдая, шла вся деревня. А немцы повернулись да из автоматов поверх голов людей давай стрелять. Все, конечно, разбежались.
Детская память так устроена, что в память чётко западают только отдельные эпизоды. Помнит Жека, как взрослые хватали их, детей, и тащили в лес. Там окопы не окопы какие-то, в них сидели, пережидали, когда перестрелка окончится. Видимо, деревню освобождали наши.
Послевоенное детство тоже было сиротское, голодное. В лесу после войны осталось много безымянных могилок. И всё казалось Жеке — это его отец похоронен. А ещё слышал иногда печальное пение своей матери, видимо, тоскующей о своём Лёше:
«Не для тебя
цветут сады,
В долине роща
расцветает,
Там соловей весну
встречает.
Он будет петь
не для тебя».
Знал Женя, что отец погиб, а где? Где-то в Карелии, в войне с финнами. Про финскую войну отчего-то много непонятного было, мало о ней говорили. Когда в конце сороковых годов ездил с тётей за клюквой к посёлку Лемболово, что во Всеволожском районе, она водила тринадцатилетнего парнишку по лемболовским высотам. Он во все глаза смотрел на окопы, доты, развороченную взрывами землю. Ему довелось увидеть сосны и на них неприметные настилы, где, как говорят, таились «кукушки». Тётушка показывала:
— Вот твоего отца, наверное, с такого настила и застрелили.
Только после смерти матери в 1983 году узнал Евгений о письмах отца, раньше она их никому не показывала. Он припал к отцовским письмам как к животворному роднику и много узнал о своём героическом бате. Понял, как любил его отец, как ласково называл Жекой, как скучал по семье, как хотел жить. Со временем Фокин-младший через эти письма почувствовал как бы духовную связь со своим отцом. И ему захотелось непременно найти то место, где он покоится.
Написал письма в ряд районных военкоматов Ленинграда. Ответ один: «У нас не значится».
И только когда отправил письмо в военкомат Карелии, кое-что прояснилось.
Приехал в местечко Лоймала, где, по данным местного военкомата, проходили большие бои и похоронен его отец. Увидел братское захоронение рядом с небольшой железнодорожной станцией, но ни одного имени нет. Что делать? И времени, чтобы успеть на обратный поезд, оставалось мало. Взял на память с бывшего поля боя горсть старых, коррозией изъеденных патронов и пробитую пулей каску. Стал расспрашивать местных жителей, они посоветовали обратиться к учителю местной школы Степуре:
— Лучше Владимира Анатольевича никто не знает — он занимается поисками, у него есть отряд следопытов.
Пришёл к нему, всё рассказал. Тот внимательно выслушал и говорит:
— Ваш отец захоронен в другом месте. Там есть три холма, в одном из них и он. Два холма — советских солдат, а один — финнов. Смелые всё-таки наши русские, но зачем они лезли на пулемёты без прикрытия, без ничего? Их, конечно, много и полегло там. Приезжайте летом на следующий год или когда-нибудь в другой раз. Я вас отведу туда, это километров восемь отсюда.
Так и не побывав тогда на родной могилке, Евгений Алексеевич уехал, чтобы вернуться сюда в следующий раз и поклониться праху отца.
Ветвь родословного древа Фокиных не пресеклась, она живёт и развивается. Сегодня сын воина Алексея Ильича Фокина говорит:
— Мне 72-й год, брату — 70-й, здоровье есть, у каждого — дети, внуки. Будто за отца своего живём, который в 26 лет ушёл из жизни.
Михаил Лисюк
На снимках:
Евгений Фокин. 2009 год.
26-летний воин Алексей Фокин. 1939 год.
(Фото автора и из архива семьи Фокиных)
14 января 2010 № 2 (10977)