Заглянул я как-то в свои журналистские блокноты, что за годы работы заполнены записями, и наткнулся на историю, которую по разным причинам не мог выносить на страницы газеты раньше. Сейчас, чувствую, настала пора предать их гласности, чтобы наивный наш народ, особенно его доверчивое старшее поколение, мотало на седой ус и не попадало в пиковые ситуации.
Не скажу, в каком городе-посёлке, не скажу, на какой улице, но живёт-доживает дни трудной своей жизни Вера Петровна Петухова, которой уже за восемьдесят. Ей, больной, с трудом расписывающейся и умеющей читать только по слогам, под занавес жизни выпала долюшка — никому не пожелаю такой.
С четырнадцати лет пришлось трудиться. А работа тяжкая досталась, не каждому мужику под силу — на лесоповале, на торфоразработках. Потому что шла война, потому что все справные да здоровые мужики были на фронте, а тыл держался на женщинах, стариках, мужиках-инвалидах да молоденьких мальчишках и девчонках вроде Веры.
И потом жизнь не баловала Веру Петровну. Замуж вышла на исходе молодости, не видела счастья от непутёвого мужа, детьми бог не порадовал. И в старости не легче — сама больная, семь лет ухаживала за разбитым параличом мужем, пока не отошёл в мир иной.
После этих скорбных дел по совету знающих людей Вера Петровна решила приватизировать дом, в котором жила, полученный в своё время от предприятия. Помочь в этих немалых хлопотах попросила молодую соседку Лиду Гришаеву, которая выросла на её глазах.
Лида ничего, сразу согласилась, взяла необходимые документы на дом, доверенность от Веры Петровны в том, что гражданка Петухова доверяет гражданке Гришаевой оформить документы на приватизацию дома и земельного участка.
А дальше мы послушаем саму Веру Петровну, вот её рассказ:
— В то время шибко меня хвори одолели, спасу нет, и меня взяли в больницу, под капельницу поместили. Неделю пролежала и настроилась домой. Пролежала бы и дольше, но — зима, у меня хозяйство — кошка да собака, я и отпросилась. Прихожу домой, а там сильно неладно — меня обворовали. Разбили двойную раму на кухне, в дом залезли и всё забрали: и варенья, и соленья, и картошку, даже кастрюли, чашки и ложки. Наверное, какие-то шаромыги из тюрьмы недавно освободились, вот всё подчистую и выгребли.
Самое плохое в том, что документы тоже забрали — и паспорт, и пенсионное удостоверение, и ветеранское. Они, наверное, деньги искали, всё перерыли-перебрали, а нашли только документы. Их-то зачем взяли, изверги?
Я милицию бы уж и не вызывала — что взяли, то не вернёшь. А документы?
Следователь у меня была, всё, что надо было, записала и пообещала помочь получить новые документы взамен украденных. И, действительно, всё сделала, спасибо ей.
А я, ещё слабая от болезни да от всех этих переживаний, опять слегла. И надо же, именно в это время приезжает Гришаева:
— Бабуля, дом я на тебя оформляю, всё уже сделала, надо подписать документы.
И подсовывает мне бумаги, чтобы расписалась на последней странице, а сама руку на документе держит. Чтобы я не прочитала лишнего? Может, я бы что-то разобрала, хоть и малограмотная, но неможется мне, в голове звон, в глазах туман. Вот и получилось, что расписалась старая бабка, а документ не читала. И тут Лида моя развеселилась вдруг, чуть ли не запрыгала:
— Ой, бабуленька, теперь я всё сделала, вот теперь дом — твой.
Я говорю:
— Раз мой дом, верни мои документы, которые брала — домовую книгу, техпаспорт, план.
— Ничего я тебе не отдам!
— Почему это не отдашь?
— Потому что у тебя были воры. А если ещё раз обворуют? Знаешь, как трудно документы восстанавливать!
И не дала. Правда, когда я немного выздоровела, то пошла к Гришаевой за книгой. Дома был только её малолетний сын, он и отдал мою домовую книгу. Читаю: «Петухова — владелица дома, прописка — постоянная». Успокоилась.
А тот документ, договор, мною подписанный, я и не читала ни разу. Когда Гришаева принесла его, я сразу положила в шкаф. И забыла про него. Живу себе спокойно: домовая книга — моя, дом — мой. И так проходит шесть лет. Потом как-то вспомнила про договор, нашла, попросила соседку:
— Олечка, почитай, что там пишут?
Она стала читать, да и говорит:
— У тебя же нет дома, дом-то на Гришаевой!
— Как на Гришаевой? Читай давай правильно!
Она прочитала ещё один раз. Нет, всё так. Я говорю:
— Ну и что же мне делать теперь?
— Не знаю, куда тебе идти, в милицию, наверное.
Там подсказали:
— Надо обратиться в суд.
Я пошла к адвокату, стали готовить документы в суд. Все нужные бумаги собирала пять месяцев, потому что везде же деньги надо, а я от пенсии до пенсии живу.
Но суд отказал:
— Мы принимаем дело о 100 и более тысячах рублей. А у вас в договоре купли-продажи написано — 70 тысяч. Ваши документы передаём мировому судье.
Передали. А там признали, что я дом продала Гришаевой, раз подписала договор купли-продажи. Я возражаю:
— Не продавала я!
А мне говорят:
— Гришаева вам отдала за него 70 тысяч рублей.
Доказываю, что не продавала дом и деньги не брала. Но тут вызвали свидетеля — нотариуса Полину Суетину. И та, бессовестная, доказывает, что видела, как гражданка Петухова гражданке Гришаевой при ней передавала деньги из рук в руки лично. Но не было же этого, господи! Они, что, сговорились, что ли?
Словом, всё уже решили. Судья у Гришаевой спрашивает:
— Что думаете делать с домом? Бабушку выгонять будете или дадите ей дожить?
А Лидка, такая лицемерка, говорит:
— Я её жалею, оставлю доживать в моём доме.
Так я на склоне жизни лишилась собственного дома. А ведь я доверяла Гришаевой безоговорочно как своей, потому что знала её с малолетства. И вот какое чудовище выросло из хорошей вроде бы девочки…
Куда она всё хапает, на тот свет с собой возьмёт что ли? Отчий дом после смерти папы остался. Они поделили его с братом, сейчас он в нём живёт, а ей, значит, выплатил половину. До замужества она с мамой в квартире на другой улице жила. Мама умерла — за Лидой эта квартира осталась. С первым мужем жили в однокомнатной квартире, которую он на работе получил. Когда умер — ей квартира отошла, в ней сейчас живут квартиранты. Она и меня хотела вселить в эту квартиру. Но добрые люди предупредили:
— Бабуля, в эту квартиру не ходи — там тебя угробят. И вообще, поменьше и на улицу выходи, а то, как бы случайно, может произойти несчастный случай. Ведь им надо, чтобы побыстрее ты на тот свет ушла, чтобы дом и участок продать. Твой дом стоит не 70 тысяч, а больше, да участок в восемь соток сейчас оценивается в миллион.
Такую вот невесёлую историю рассказала престарелая женщина, которая в собственном доме живёт как нежелательный квартирант и постоянно боится за свою жизнь. Наше общество, катастрофически быстро теряющее нравственные устои, всё больше разъедает рублёвая ржавчина. И вольготно себя сейчас чувствуют люди беспринципные, нахрапистые и безжалостные, с голодными и острыми зубами.
Михаил Лисюк
(Имена и фамилии изменены)
28 мая 2011 № 59 (11181)