В одну из встреч с ветеранами войны услышал интересную историю. В августе 1945 года нашему солдату довелось освобождать от японских захватчиков город Хайлар, что в Северном Китае. Больше двух недель упорно сопротивлялся засевший в долговременных укреплениях японский гарнизон города, прежде чем оставшиеся в живых сдались. Вот что рассказал ветеран:
— Когда отгремели бои, нам разрешили осмотреть город. Небольшой он, одноэтажный, приземистый. Из всех строений самыми добротными были кирпичные казармы бывшего японского гарнизона. Остальные дома из камня, а в большинстве — глинобитные, крыши — односкатные. Окошечки небольшие. Палисадников вообще нигде нет, домишки жмутся друг к другу. Улочки узкие. Население — китайцы, японцы и русские, что бежали сюда из России после 1922-го года.
Во всём нищета проглядывает. И в измождённых лицах — несладко, видно, жилось под японцами, и в скудной одежде, ношеной-переношеной, сплошь в заплатах. Обратили ещё внимание, что одеты мужчины и женщины практически одинаково — со стоячими воротничками длинные синие халаты, синие штаны. На голове намотан кусок ткани. Волосы у всех длинные, у мужчин заплетены в косички. К нам китайцы относились радушно, простые, добросовестные и чрезвычайно трудолюбивые люди.
Мы бродили по узеньким улочкам, где встречалось немало любопытного. Навстречу нам, помню как сейчас, катит двухколёсная тележка. Одна низенькая лошадка впряжена в оглобли, другая — впереди неё — на верёвках. Чудно!
Похоронную процессию видели. В последний путь провожали мужчину, вместе с ним, узнали, в могилу положат вилы, грабли, другой инвентарь и инструмент. По их поверью, и на том свете предназначено человеку трудиться, поэтому всё необходимое следует брать с собой.
Попали на некоторое подобие нашего базара. Гомон стоял от многочисленных продавцов с их скудным товаром, разложенным прямо на красной глинистой земле: самодельные вёдра и тазики из оцинкованного железа, веники, сшитые ботинки из собственноручно выделанного хрома, ещё всякие разности. Мастеровой они народ, эти китайцы.
— Брать, брать, капитана! — тянут к себе смуглолицые узкоглазые торговцы, вертя перед глазами то одну вещь, то другую. С трудом отделавшись от назойливых продавцов, мы пошагали по узкой улочке.
Глинобитные, с крохотными оконцами домишки, без единой зелёной былинки перед ними, жались друг к другу. Сквозь подошвы сапог обжигала ноги раскалённая от солнца красная каменистая земля улочки, жаром дышали стены невзрачных лачуг. Зной струился над односкатными (глина с соломой) крышами. Вот тогда у нас и произошла эта удивительная встреча.
У деревянной полураскрытой двери глинобитного домика застыла невысокая худенькая желтолицая морщинистая женщина. Вперив в нас бесстрастные прищуренные глаза, она попыхивала дымком длинной деревянной трубки. В этот жаркий день поверх традиционного синего длинного халата и штанов на ней был надет потёртый бархатный жилет. На голове — шакалья шапка с вытертым мехом.
Мы с любопытством разглядывали пожилую китаянку, продолжавшую сосредоточенно курить трубку, прикусив её чубук прокуренными жёлтыми зубами. Без особой надежды на понимание, просто чтобы чуть покуражиться, мой товарищ сделал приветственный жест рукой и спросил:
— Как поживаешь, бабуся?
Пожилая китаянка вынула трубку, сплюнула и с акцентом вдруг хрипло произнесла:
— Русские?
Услышав родную речь, мы замерли, изумлённо вглядываясь в морщинистые черты загадочной китаянки, изъясняющейся на нашем языке. Не давая опомниться, женщина толкнула деревянную дверь своего жилища, сделала приглашающий жест, указав чубуком трубки в дом:
— Заходите в гости.
Переглянувшись, мы шагнули в полумрак хижины. В домике темновато, тесно и бедно. Вдоль всей стены — невысокие нары, на них набросаны бараньи и козлиные шкуры.
— Присаживайтесь, — повела китаянка рукой в сторону нар.
Мы устроились на шкурах. Женщина придвинула к нарам низенький столик на четырёх ножках, выставила на него лепёшки, зелень, графинчик самодельной китайской водки — ханши. Налила в мелкие, почти с напёрсток, фарфоровые не то стопочки, не то чашечки.
— Ваше здоровье! — первой подняла свою.
— Взаимно! — подняли свои и мы. Осторожно чокнулись напёрсточками и опрокинули их в рот.
Хозяйка закусывать не стала, снова занялась трубкой, набила её табаком, взяла в зубы, прикурила. Мы отщипнули от лепёшки, пожевали. Не столько закусывали, сколько хотели отбить запах экзотического напитка — слишком уж вонюч, не чета нашему самогону.
Женщина еще несколько раз наполняла наши чашечки ханшой. Сама больше не пригубила, над чем-то всё раздумывала. Только лёгкий дымок вился из её трубки. Когда молчание затянулось и стало ощутимым, хозяйка подняла глаза, усмехнулась:
— Небось, сидите и гадаете, что это за чудная китаянка: в гости пригласила, по-русски говорит?
И с внезапно заблестевшими глазами сказала, как выдохнула:
— А я и есть русская! Сибирячка я.
Мы с изумлением, но откровенно недоверчиво смотрели на неё и молчали. Уж если сама затеяла разговор, сама обо всём и расскажет. А она, глядя куда-то вдаль, неторопливо продолжила:
— Я ведь молоденькой девкой в няньки пошла к одним богатым хозяевам, водилась с их чахоточным сынком. Из родителей у меня только мать оставалась, больная и немощная. Отец сгинул где-то в тайге. Вот и пришлось самой на жизнь зарабатывать да маму поддерживать. Правда, вскоре она умерла, отмаялась грешная. Осталась я одна.
В двадцать втором году, когда советская власть стала прижимать справных мужиков, надумал мой хозяин всей семьёй податься в Китай, ведь граница была в нескольких километрах. Меня с собой взяли. Не буду рассказывать, с какими приключениями добирались, как от разбойников-хунхузов отбивались, как чуть не утонули в бурной речке…
Но добрались, устроились, зажили. Меня никуда не гнали, жила с ними как бы в служанках, кормили, одевали. Что ещё надо? Да и куда подашься — ни родни, ни знакомых, а кругом чужая страна, чужие люди.
Их ребёнок так и не поправился, к осени окончательно угас. Следующей зимой простыла хозяйка и через две недели в горячке сгорела. После этих потерь хозяин начал попивать, в карты поигрывать.
Остались мы одни: я — девятнадцатилетняя служанка — и сорокалетний хозяин. Он крепкий был мужчина и вскоре начал ко мне приставать. Отбивалась. Он становился настойчивее, свирепел, а однажды застал врасплох…
Что было делать мне, сироте одинокой, среди чужих людей? Стали жить как муж с женой. Ни вина, ни карт он не бросил, а ещё больше утонул в них. Как-то раз ушёл играть в карты и не вернулся, бесследно сгинул. Здесь это случается нередко.
Трубка у женщины погасла. Она выбила её об пол, снова наполнила табаком, раскурила. Всё это молча. Наконец повела рассказ дальше:
— Одной жить трудно. Все мужчины вдруг начинают считать — раз одна, то доступна, соответственно и ведут себя. Житья не стало. А тут повадился один китаец, в годах уже, в гости ходить. Придёт, сидит, сладко так жмурится, зовёт за него замуж. Глянешь на него, и с души воротит — пожилой, с морщинами, невзрачный, а туда же, в женихи метит. Сколько раз по ночам белугой выла, маменьку вспоминала, родные сибирские края, слезами исходила…
Несколько раз судорожно затянувшись, женщина успокоилась и продолжила:
— И опять я была в безвыходном положении. Помощи ждать неоткуда. Поревела, поревела, да и вышла за этого китайца. Правда, незлым человеком оказался, не обижал. Здоровья только мало, всё мне одной делать приходилось. В прошлом году умер. Опять вот одна живу.
Она снова надолго и печально замолчала.
Я снял с ремня солдатскую фляжку, обшитую шинельным сукном, и положил на столик перед женщиной:
— Другого ничего нет, извини. Вот, фляжку возьми на память.
…Когда отошли от гостеприимного домика шагов на двадцать, оглянулись. Всё так же попыхивая длинной трубкой, сиротливо стояла русская женщина, остававшаяся навсегда в так и не ставшей родной для неё стране. Одна, без родных и близких. Прощай, русская душа!
Михаил Лисюк
7 апреля 2011 № 37 (11159)