Хочется забыть, но не имеешь права

Герои СВО

Саня уехал в Донецк в 2014 году. Уезжал снайпером. Стал медиком.

– Из нас двое осталось, из ребят. Поэтому мне некому передать привет.

– А как получилось, что Вы стали медиком?

– В Донецке я выучился на санинструктора, потому что некому было оказывать помощь. Потому что, когда у тебя на глазах разрывает детей, а ты не знаешь, что делать, это страшно. Поэтому я стал медиком. Помимо военных мы оказывали медицинскую помощь и мирным людям.

Саня с виду очень спокойный, сосредоточенный. Максимально короткая стрижка, стильные очки. Рассказывая о себе, он смотрит в сторону. А затем ненадолго замолкает и смотрит тебе прямо в глаза. Его взгляд сложно выдержать. И сразу понимаешь: он не спокойный, он жестко держит себя в руках. И страшно представить, что видели его глаза за прошедшие 12 лет.

– Так сложилось, что я давно мечтал стать врачом, но так и не стал. Ну, хотя бы санинструктором получилось. Поначалу я только учился. Вплотную меня подтолкнуло к медицине, когда у меня на руках “уходил” мой друг. У него было ранение в печень. Он просто “ушел”. Мы тогда спасали детей. Он просто не дождался помощи.

Потом у нас начмеда убило, и было уже вообще некому спасать раненых. Поэтому я выбрал этот путь. И не жалею. Ведь есть и радостные моменты.

Саня – наш земляк. Он из Санкт-Петербурга. Хотя вырос на Кубани. Бабушка бойца – блокадница. Вышла замуж за казака и там осталась.

– Моя задача – как можно больше раненых вытащить, перевязать, эвакуировать.

– То есть Вы не в госпитале помощь оказываете, а на поле боя?

– Я на самом передке. Вместе с ротой ухожу на передок. Так же, как и все, воюю с оружием в руках. А когда раненые появляются, то я оказываю помощь и доставляю до места, откуда они будут эвакуированы. Борешься за каждого до конца. Но есть и у меня свое кладбище. Те, кого я не смог спасти.

– Наверное, это все-таки не Ваше кладбище? Вы же сделали все, что смогли.

– Нет, это мое кладбище, потому что я мог сделать что-то не так, я мог что-то упустить. Когда рваные раны, когда отрыв конечностей, там счет идет не на минуты, а на секунды, потому что там артерии, они повреждены, и человек “вытекает”.

– Я слышала от бойцов, что есть такое понятие “золотой час”…

– “Золотой час” – это о другом. А там у тебя есть буквально секунды, чтобы наложить жгут, и там некогда сомневаться. Показатели того, что ты хорошо делаешь свою работу, это те, кто выжил. Самое плохое – когда ты не можешь спасти, потому что понимаешь: с тем, что у тебя есть, человека ты не вытащишь. Раненых я много повидал, и детей разорванных, на куски разрывало людей.

– Вы говорили, что и радостные моменты бывали.

– Да, радостные моменты были. Когда ты понимаешь, что человек не выживет, но ты его вытаскиваешь. Некоторые люди говорят, что чувствуют, когда смерть рядом. У меня такое было часто. Человек лежит, видно, что он “уходит”. И холодно, дико холодно становится вокруг. Так холодно, что у тебя аж руки замерзают. Но ты борешься до последнего. Не даешь ему “уйти”. Ты ставишь капельницы, внутривенное, чтобы, даже если он потерял много крови, хотя бы восполнить кровяное русло кровозаменителями.

Вот так вот. Что еще могу сказать? Радостный момент, это когда ты понимаешь, что ребята живы.

Вот горит дом, они в этом доме, и все думают, что их уже нет в живых. А ты понимаешь, что они там, и делаешь так, чтобы они остались все живы. Это радостный момент. Даже когда говоришь командиру, что там люди, и может кто-то из них живой и ждет помощи, а он против, чтобы ты шел под обстрелом, но ты все равно идешь.

Потому что там нельзя сомневаться. Там нет такого. Да, у тебя сомнения могут быть разные, но когда есть раненый, сомнений нет.

– То есть путь – только за ним?

– Только его вытащить. Даже если он будет в поле лежать, и никто к нему не подойдет, ты обязан подойти. Как бы тебе ни было страшно. Потому что ты его надежда. Я сколько с ребятами общаюсь, мне многие рассказывали, что лежали и молились, чтобы пришла эвакуационная бригада.

Я на эвакуации не работал, конечно. Я работал в роте как нештатный санинструктор, потому что нужны люди, которые могут оказать помощь на самом передке. То есть ты идешь вместе с подразделением. Так же, как и все, с оружием. Идете, сражаетесь. Если видят, что кто-то ранен, то ты получаешь команду – 300. И идешь за 300. Стараешься укрыть, обезопасить, оказать первую помощь, чтобы он “не вылетел”, чтобы мог выжить. Бывают такие случаи, когда ты уже не в состоянии помочь, но ты все равно борешься за него с надеждой, что ты можешь его спасти. Ты играешь со смертью.

– Это, наверное, не игра, а борьба?

– Нет, мы со смертью играем. Борьбой это не назовешь. В борьбе ты можешь быть хоть как-то уверенным, там есть правила, хотя ты можешь и проиграть. А тут нет правил. Ты играешь без правил.

Саня снова пристально смотрит мне в глаза.

– Я верю в Бога. Каждый раз, когда я оказываюсь там, я стараюсь молить Бога, чтобы все вернулись живыми. Просто молюсь. Война – это грязная, неблагодарная работа.

– Вы ведь и сами ранены?

– Семь раз контужен. С 2014 года есть и пулевые, и осколочные ранения. Мое мнение – медицинскую эвакуацию нужно пересматривать, чтобы можно было эвакуировать как можно больше. С учетом современной войны, с учетом того, что небо постоянно живое, “птички” летают, это опасно вдвойне, втройне. Ведь кого бьют? В первую очередь бьют по эвакуационным группам, бьют по медикам. Если увидели, что ты медик, ты становишься мишенью. На тебе ни красного креста, ничего не должно быть, в бронежилете идешь со специальной медицинской сумкой. Противник все равно понимает, что это эвакуационная группа, и бьет.

Саня надолго замолкает. При этом не поднимает глаза, смотрит под ноги. И снова начинает говорить.

– Я был женат, развелся и встретил в Донецке девушку. У нас дочка родилась. Их, к сожалению, больше нет. Просто мина прилетела, и все. У меня на глазах.

– Простите, что разбередила.

– Нет, ничего страшного, бывает. Просто расскажите людям, чтобы понимали вообще, что происходит и как происходит. Потому что очень многие продолжают жить своей веселой параллельной жизнью. Даже со своими знакомыми некоторыми общаюсь, спрашиваю: ребята, вы вообще в курсе, как там? Что там люди переживают? Как они возвращаются?

Я честно скажу, очень сложно вернуться к мирной жизни. Малейший хлопок, та же петарда, и ты машинально падаешь. Когда на гражданку возвращаешься, снимаешь форму, то все равно идешь как-то сутулясь, вдоль стеночки. Не ходишь прямо, ищешь пути, избегаешь открытых мест.

Я поначалу после седьмой контузии вообще мычал, сейчас разговариваю нормально. На реабилитационный отпуск пришел домой и гулял со знакомой. И тут петарда. Я накрываю ее собой с криками: ложись, шрапнель! Я знаю, что такое шрапнель. Когда взрывается в воздухе снаряд и просто разметает все вокруг. Металлические круглые шарики разлетаются во все стороны. Укропы любят использовать шрапнель, кассетные боеприпасы. Там нет гуманности.

Там даже мирные жители, которые находятся у тебя в тылу, потенциальные враги. Потому что не сегодня, так завтра этот мирный житель может принести тебе пирожки с ядом. Или подбросить маячок, по которому тебя начнут долбать.

У нас случай был. Стоял блокпост. И дедушка проезжает на велосипеде, просит сигареты, а сам при этом подкидывает маячок. Буквально через 20 минут прилетают ракеты и разносят блокпост. Семь пацанов 200. Это же даже не зверство, ты уже не знаешь, как называть.

Или бабушка приносит пирожки, чтобы ребята поели. И все. Потому что пирожки с крысиным ядом.

Это война. Да, мы гуманны к противнику, но всегда надо быть осторожными.

И да, при этом я мирному населению оказывал медицинскую помощь. У бабушки 90-летней воспаление легких. Медикаментов там ни у кого нет. Просто пришли, попросили. Надо было температуру сбить, надо было прокапать. Я это все сделал. Бабушка на тот момент была жива.

Я не отказываю никому помощи. Было и такое, что раненого противника перевязывал, оказывал помощь. Потом его забрали ополченцы.

На этой войне я много уже видел.

Не дай боже кому-то увидеть такое. Не дай боже узнать, что такое война. Я не хочу, чтобы дети видели, что такое война.

У меня есть сын, я знаю, что он растет. Пусть и без меня, но он знает, что я делаю свою работу. И он знает, что я это делаю для того, чтобы он не знал, что это такое.

Главное, в этом всем страдают дети. У меня на глазах убивало детей. С матерями.

Многие, кто был в ополчении, знают, за что мы воюем.

– После реабилитации обратно пойдете?

– Я в часть возвращаюсь, а там скажут, куда. Надеюсь, что меня на санитарный поезд определят. Я уже не могу выполнять свои служебные обязанности на передке. Мне так прямо и сказали: ты уже все, не боевой, ты выгорел, ты свой предел прочности уже израсходовал… А так я хоть как-то еще смогу помочь. На санитарном поезде, куда грузят раненых, тех, кого нельзя перевозить авиационным путем, и везут по всей стране. У этих людей такие травмы, с которыми нельзя отправлять воздушным путем, например, из-за перепадов давления.

– 12 лет… Вы, можно сказать, из стали.

– Нет, я не из стали. Я простой человек. Есть и посильнее люди. Я не хочу говорить, что я там какой-то герой. Мама радуется каждой моей медали. А я не радуюсь.

– А сколько у вас наград?

– Я не хочу считать их и носить. Мне больно. Просто каждая награда – это память. Память о чем-то таком, что хочется забыть, но не имеешь права

Анна ТЮРИНА

Фото автора