(Окончание. Начало в выпуске от 22 апреля с. г.)
Очухался я, когда меня кто-то тронул за плечо. Медленно повернувшись, увидел соседскую бабушку с лицом, руками и одеждой, вымазанными в саже и грязи. Она спросила: «Васенька, это ты ли? А твоих всех сожгли в доме. Дверь подперли, облили бензином и сожгли живыми. Кого где находили, там и убивали. Я в соседней деревне была».
У меня внутри будто оборвалось что-то. Перерыл я пепелище, достал сестренок, брата, деда и бабушку, вырыл на огороде могилу. Всех туда стащил и засыпал. Переночевал у соседской бабушки в картофельной яме и ушел. Поклялся себе, что буду убивать их, где встретятся и чем попало!
Пошел обратно в Олонец, по пути встретил воинскую часть. Мне сказали, что в Олонце были финны, но ушли к Свири. Часть пробивается с границы и идет к Питеру. Пошел и я с ними. В конце концов оказался я на Волховском фронте, в пехоте. Добровольно ходил немцев караулил и отстреливал, за что представили меня к медали.
Несколько раз ходил в разведку, но ни одного языка не донес — всех убил, за что попал под трибунал, а тот определил в штрафную роту. Вспомнили мне старые грехи: 4 раза командир приказывал пленных из боя вести в тыл, а я их всех перестрелял. За войну 7 раз был в штрафбате и все — за расстрел пленных.
В бою меня как-то миловало. Один раз после Свири был ранен в ногу. Остальные — царапины, но они-то меня и возвращали из штрафбатов и рот, так как я «смывал преступление своей кровью». Бывало, 4 дня пробуду в штрафбате, меня ранят, и возвращаюсь к себе в часть. Последний раз после госпиталя опять попал в свою часть. Увидел меня командир и говорит: «Слушай, Маслов, мое отеческое напутствие тебе. Кончай заниматься расстрелами. Ты уже за всех отомстил. Учти, есть указание насчет тебя: еще раз расстреляешь пленных, тебя расстреляют самого».
Да я и сам уже как-то остывать стал, но говорю: «Посылайте меня куда хотите. Что угодно буду делать, но пленных конвоировать мне не давайте. Не могу я удержаться — все равно застрелю». «Ну хрен с тобой. Иди служи».
Больше пленных не конвоировал до тех пор, пока не стали мы подходить к Берлину. В Польше немец охотнее нам в плен сдавался, а не полякам. Те, как возьмут немцев в плен, так давай над ними издеваться, а под конец обязательно расстреляют. И вот как-то в конце марта вызывают меня к командиру. Прихожу, докладываюсь, все чин по чину. А командир и говорит: «Василий, мы движемся на «логово». Завтра поведешь в тыл пленных и сдашь их там под расписку. Если хоть одного застрелишь, то в штрафбат не попадешь — тебя трибунал расстреляет сразу». Я говорю: «Пусть ведет кто другой, а я лучше в бой пойду». «Ты своё получил с лихвой, пусть другие повоюют. Жалко, если ты в конце войны погибнешь». «Товарищ командир, так у меня никого нет. Вот и пусть, если суждено». «Но ведь ты молодой, живи и цени жизнь. И помни, что я тебе сказал».
На другой день принял я пленных. Расписался. И повел. Приказ мне был такой: довести пленных до первой тыловой части, сдать под расписку и вернуться. Немец тогда спокойный был, уже не бегал.
Веду я их. Слушаются безоговорочно. Определили старших. В первом же городке тыловики отказались брать, сказав: «Ведите дальше».
И пришлось мне их водить почти месяц — нигде не брали. а они слабнут на глазах. Кормили их только немки на фольварках, но мало, так как самим есть было нечего. Ослабевших совсем пришлось расстреливать, жалко, а отпустить не имел права.
Через 3 недели дошли мы до разрушенного моста через какую-то реку. Берега — высоченные! Внизу течет река, а мост уничтожен. Что делать? На ту сторону мне их не переправить. Поставил я на обрыве моста последних одиннадцать человек и… расстрелял из автомата. После этого развернулся и пошел обратно, к Берлину. Уже на подходе к своей части, в небольшом немецком городке, меня забрал патруль и отвел в комендатуру. Подорожная у меня была на 4 дня, а тут — почти месяц в дороге! Стали расспрашивать. Я рассказываю, а они не верят. Стали искать мою часть — не могут найти. Провели допрос «с пристрастием». Опять то же самое. Тогда передали меня в трибунал. Там загнали в подвал, залитый водой, а вода — ледяная. 4 дня сидел я в воде выше колена. Думал, и концы отдам. На пятый день вытаскивают меня из подвала, а я на ногах не стою — ноги, как тумбы распухли. Ну, и поняли они, что «перестарались». Накормили меня и отправили в госпиталь. Там, в госпитале, узнал, что трибунал приговорил меня к расстрелу.
В это время наши были уже под Берлином, и с Зееловских высот немцы повыколотили нашу пехоту. Брать Берлин стало вроде и некем. Вот тут, в госпитале, нам объявили приказ главнокомандующего Берлинской операцией маршала Жукова — всех, кого можно из тыла: связистов, поваров, ординарцев, ездовых, контуженых, выздоравливающих из госпиталей — будь это хоть летчики, отправить в срочном порядке на передовую, в пехоту.
Поднимают меня с больничной койки и спрашивают, могу ли я ходить. Я уже знал о расстреле и говорю: «Расстрелять вы мня и с больными ногами можете. Мне они теперь без надобности». А мне лейтенант из Смерша: «Повезло тебе, Маслов, опять. Заменили тебе расстрел штрафбатом. Ну да недолго тебе жить осталось, в Берлине тебя немцы положат». Выдали мне обмундирование и под конвоем отправили в батальон штрафников. Их еще смертниками звали. До входа в Берлин мы безвылазно торчали на «передке», и когда дошли до рейхстага, у нас в штрафном батальоне из 355 человек живых оставалось 18.
Отвели нас в канцелярию Геббельса, так называли этот дом, на доформирование. Сидим день, сидим два. Никого к нам не присылают, но прислали по фляжке рома и по две банки «2-го фронта» (так называли американские мясные консервы) да по банке колбасы «Улыбка Рузвельта». Сидим все «хорошие», табак есть, спим кто сколько может. На третий день прибывает посыльный к нашему старшине с приказом обеспечить прорыв группы капитана Неустроева, но не просто так, а чтобы мы, штрафники, ценой собственной жизни расчистили Неустроеву дорогу.
Собрал нас всех 18 человек старшина и говорит: «Ну, ребята, и наш черед настал. Выжить мы вряд ли выживем. Если и выживем, трибунала не миновать. А так как терять нам нечего, то слушай меня внимательно. Как только наши дадут очередной залп на подавление и будет все в дыму и пыли, мы подхватываемся и по краю стены — к лестнице рейхстага, сразу по ней прячемся за колонны. У кого есть ПТГ*, хорошо, нет — готовьте связки «фенек»*, не меньше чем по 5 штук. Завтра с утра двинемся. Пройдет Неустроев — нам все спишут, не пройдет — то нам лучше и не жить».
В вечеру подтянули боеприпасы, гранаты, провиант и по 2 фляжки рома на «нос». Ром велели старшине выдавать утром и перед броском за 20 минут. Переоделись мы во всё чистое и стали ждать. Рано утром старшина велел нам «выдуть» по одной фляжке рома. Выпили мы, и «повело» нас. В 10 утра поступила команда «на изготовку», и выдали еще по фляге. Мы их тут же опростали, и сразу — артподготовка. Как только всё дымом и пылью заволокло, мы вскочили и — вперед. Добежало до рейхстага из 18-ти всего 6 человек.
Стоим мы за колоннами, а немцы — эсэсовцы — палят, как сумасшедшие, прямо в дым. Носа не высунуть. Старшина кричит: «Ребята, изготовься! По моей команде одновременно кидаем все гранаты под дверь, около которой я стою, только дружно! Все готовы?». «Все!». На счет «три» кинули мы гранаты под дверь и замерли. Рвануло так, что двери вырвало и бросило наружу. Сразу за взрывом мы бросились внутрь, и единственное, что я запомнил, — это влетаю внутрь и из ППШ вкруговую поливаю стены зала. Наконец разглядел в дыму, что рядом со мной слева лестница широкая идет вдоль стены. Поднимаю глаза и вижу — на лестнице стоит офицер в черном мундире и целится в меня из пистолета. Я поднимаю автомат и в этот момент — удар в грудь, в бок, в другой бок и в шею. Слышу крик старшины: «Ваську убили!». Это был конец.
В сознание я пришел через 2 месяца. Потом почти 3 года — в госпиталях, и, наконец, в ноябре сорок восьмого года меня комиссовали и сказали: «Поезжай домой». Я попросил остаться при госпитале, так как ехать мне было некуда. «Тогда поезжай в Россию, она большая», — сказал главврач.
И вот в январе сорок девятого я очутился на станции Дно. Рука правая висит плетью. Сам — кожа да кости. Раны постоянно открываются.
Последнюю часть своего рассказа Василий заканчивал дома, за столом с горячей картошкой, квашеной капустой, солеными огурцами, свежесоленой лососиной и стопками холодной самогонки. Его жена Шура сидела рядом, слушая нас.
— Ну, и что было дальше? — спросил я.
— А дальше… Никому я не нужен был такой. Мне было 20 лет, а я уже был полный инвалид. Сам за собой нормально ухаживать не мог. И встретилась мне там на станции 15-летняя девка-пацанка, и стал я с ней жить. Начальник станции, видя, в каком я состоянии, пустил меня с ней в здание вокзала, на чердак. Там мы с ней и жили до весны, а весной сорок девятого приехал сюда и здесь живу.
— Ну а куда делась та девка? Она ведь тебе так помогала. Ты ничего о ней не знаешь?
— Как так куда? Вот она, рядом сидит, а вот ребятишки наши.
И Васька показал на Сашку и Томку, сидевших рядом и с улыбками слушавших отца.
В. Александров
* ПТГ — противотанковая граната.
* «фенька» — граната Ф-1.