Война глазами ребёнка
23 мая 2006 № 56 (10431)
(Окончание. Начало см. в № 54 от 18 мая с.г.)
На станции Насва, в трёх километрах от нашей деревни, до войны жило много евреев. Когда подходили немцы, еврейские семьи скрылись, попрятавшись по деревням. Немцы, пограбив оставшиеся дома, велели евреям собраться. Часть евреев вернулась. Немцы отвели их на ближайшую гору, заставили вырыть яму и расстреляли. Пригнали русских жителей и велели ту яму закопать.
Но часть евреев осталась по деревням, их укрывали наши жители. Каким-то образом немцы об этом прознали. Тогда они приказали всем евреям собраться на станции, якобы для отправки в гетто. Объявили, что если у кого найдут евреев, то вся семья будет полностью расстреляна. Пришлось несчастным возвратиться в свои дома, так как они понимали, какой опасности подвергают своих спасителей.
Спасли только одну девочку. Она была в дальней деревне, и её переправили в партизанский отряд. Остальных собрали в один большой сарай и там их всех перерезали, как баранов, полоснув ножом по горлу. Занимались этим делом финские каратели. Этот отряд отличался особой жестокостью. Называли их «лахтари», — по-русски значит: «мясники».
После этой операции они на лыжах прибыли в нашу деревню. Их белые комбинезоны были красными от крови. Нашим женщинам было приказано их выстирать, высушить и выгладить, пока они будут обедать и отдыхать. Каждой женщине нужно было выстирать четыре комплекта. Конечно, задание было выполнено. До сих пор с ужасом вспоминаю об этом…
Осенью 43-го, по мере приближения фронта, началась эвакуация населения в Латвию, Литву, а молодёжь от 14 лет прямо в Германию. Людей увозили, а деревни сжигали. Так нас, несколько семей, погрузили в машину, а матерям приказали расписаться в какой-то бумаге в том, что уезжают они добровольно. Моя мать воспротивилась: мол, добровольно я не желаю ехать. Немцы тут же отвели её в сторону и хотели расстрелять в назидание другим. Но в нашем доме жили две семьи. Девушки служили у их начальства, владели немецким языком и поняли их намерение. Они-то и предупредили мать, что её собираются расстрелять. А немцам девчата объяснили, что, мол, женщина неграмотная и боится, что в Германии места для неё не хватит. Немцы расхохотались, и матери пришлось поставить крестик в их бумаге. За это «добровольство» и после войны пришлось не раз пострадать. По-видимому, эти бумаги не без злого умысла попали к нашим властям. Мать мою и других женщин наши чиновники не раз попрекали и оскорбляли. И до сих пор ходят слухи, что якобы мы сами добровольно поехали с немцами.
Отвезли нас на станцию, погрузили в вагоны-телятники и отправили в сторону Латвии. Ехали в основном по ночам. Впереди шла дрезина и пронзительно свистела. В составе было несколько вагонов с немецкими ранеными. Партизаны ведь подрывали фашистские поезда. Вот немцы и придумали вместе с нашим населением отправлять своих раненых.
Однажды нас так рвануло, что все полетели в кучу, поднялся крик, рёв. Но через некоторое время мы поехали дальше. Как объяснил нам уже после войны брат Иван, партизаны ставили сначала холостые мины, а когда паровоз наскочит на них, его тряхнёт хорошенько, поднимется крик и визг детей, они немедленно снимали боевые мины и пропускали состав дальше. Если в составе тишина, — значит, везут своих солдат или боеприпасы, и тогда состав подрывали. Вот немцы и решили своих раненых отправлять вместе с русским населением.
Привезли нас в Венден-Цесис, в распределительный лагерь, кормили там очень плохо. Охрана состояла из латышей и власовцев. Часто издевались над нами, особенно при проверке. Выгоняли на плац и считали. Особенно изощрялись власовцы.
Через некоторое время начали по четвергам выпускать детей из лагеря, за проволоку. Мы и решили пройтись по хуторам, попросить хлеба. А языка-то мы не знали, поэтому спросили охранника-латыша, молодого парня, как будет по-латышски: «Подайте хлеба». А он посмеялся над нами: научил нас попросить того, что грубо просит мужчина у женщины. Мы по незнанию своему начали произносить эти слова. Латыши и так-то нас ненавидели, а тут такое слышат от детей! Начали нас избивать и травить собаками. Так мы и возвратились в лагерь избитые, искусанные, с рёвом. Охрана уже сменилась, у ворот теперь стоял пожилой латыш. Он спросил нас, в чём дело. Мы объяснили, что просили хлеба, а нас в ответ избивали. Он поинтересовался, как мы просили, и всё понял. Он нам сказал, что по-латышски надо говорить: «Док манмайзе». Однако среди латышей пошли разговоры о том, какие скверные русские дети и что просят. Больше мы, конечно, не выходили побираться…
А. К. ЛОМАКИН
23 мая 2006 № 56 (10431)