На экране телевизора – чёрные клубы дыма, развороченный взрывом остов автомобиля, руины здания. Кричащие люди разбирают завалы, извлекают из-под обломков искалеченные, обожжённые тела. Вой сирен «скорой помощи», чей-то плач, глухие разрывы. Объектив телекамеры выхватывает возбуждённые лица из собравшейся толпы, фигуры вооружённых солдат в камуфляжной форме. Внизу экрана высвечиваются титры: «Багдад. Ирак. 2007».
Мария Григорьевна заслоняет ладонью глаза и, пытаясь унять расходившееся сердце, в ужасе шепчет:
— Люди, ну сколько ж можно убивать друг друга?
Мне нелегко начинать рассказ об этой женщине, потому что судьба её — это целая цепь суровых испытаний и тяжкого труда. И сейчас, на 83-м году жизни, не может Мария Григорьевна Соловьёва без огромного внутреннего напряжения смотреть некоторые телепередачи: ведь где-то в мире постоянно идёт война, совершаются теракты, гибнут люди, льётся кровь. А уж этой людской кровушки в жизни своей довелось ей повидать столько, что не приведи Бог.
У родителей своих Маша была светом в окошке, потому что — поздний ребёнок. В их деревне Горожанкино Калининской области насчёт работы особо не разбежишься, и когда закончила она шесть классов сельской школы, пошла в местный льноводческий колхоз. Пришлось лён этот и полоть, и убирать, и колотить. Когда подросла – на мужскую работу направили: траву косить, землю пахать.
Потом была война. В августе 1942 года Маше исполнилось 18 лет, а в октябре пришла повестка из военкомата. Тогда много не разговаривали:
— Поедете на фронт.
Так сельская девчонка оказалась в эвакогоспитале под Ржевом. Он занимал практически всю деревню. В каждом доме 15-20 раненых, вывезенных из района боевых действий. Несколько зданий отведены под инфекционный отдел, где и довелось Маше несколько месяцев ухаживать за больными тифом. Это был какой-то кошмар. В бреду, в горячке мечутся на койках больные, вскрики, стоны, хрип умирающих. Какой-то худенький солдатик, ничего не соображая от высокой температуры, вдруг в беспамятстве подхватился с койки и выбросился в окно. А на улице – зима…
Но, как оказалось, главные-то испытания ждали Машу впереди. Вскоре её перевели на санлетучку. А это — железнодорожный состав, в котором размещаются врач, фельдшер, санинструкторы, здесь же — склад провизии, кухня, всяческое оборудование. Впереди и сзади состава – платформы зенитчиков. Такие санлетучки из прифронтовых госпиталей во время ведения боевых действий вывозили раненых, за один рейс – до трёх тысяч человек. Самое большое напряжение выпадало на время боев. Если сражение длится две-три недели, то такие летучки непрерывно летают от фронта к тыловым госпиталям и обратно. Измотанные медработники на обратном пути чуть успевали передохнуть и снова включались в свою тяжкую работу среди крови, стонов истёрзанных, иссеченных железом и свинцом людей. И этот ад длился не день-два, а неделями.
Практически в каждом рейсе им приходилось переносить порой по несколько налётов фашистской авиации. В тот особо памятный день они опять везли почти три тысячи тяжелораненых. Маша металась среди двухъярусных деревянных нар от одного раненого к другому. Подносила к пересохшим губам страдающих людей кружку с водой, давала лекарства, подбинтовывала сильно кровоточащие раны, кормила беспомощных с ложечки. А кому-то и закрывала уже незрячие глаза.
Время шло к вечеру, смеркалось, и вероятность налёта самолётов с каждой минутой снижалась. Но тут Маша услышала, как забухали зенитки, длинными очередями залились пулемёты. Послышался рёв самолётных моторов, взрывы бомб.
Мощный взрыв ударил совсем рядом. Их вагон так тряхнуло, что со второго яруса на пол тяжко попадали раненые. Стон в вагоне усилился. Сквозь щели в вагон стал просачиваться дым.
Кто-то из раненых схватил Машу за руку:
— Сестричка, горим! Спаси, родная!
Со скрежетом тормозов состав остановился.
Маша откатила тяжёлую дверь теплушки, и на неё сразу бросилось пламя. От острой боли девушка вскрикнула, закрыв обожжёнными руками опалённое лицо. Их вагон пылал, горели и два соседних. В воздухе стоял гул моторов, треск пулемётных очередей, бомбовые разрывы, свист осколков. И над всем стоял крик и стон людской.
Все, кто мог, бросились спасать раненых из горящих вагонов. Укладывали на носилки лежачих и торопливо выносили из вагона, пробиваясь сквозь огонь и едкий дым. Бегом относили в примыкающий к железной дороге лес и снова возвращались. Кое-кто из солдат в окровавленных бинтах потихоньку сам пытался выбраться из этого ада.
Но всех спасти не удалось, огонь поднялся уже сплошной стеной. И стояли молоденькие девчонки, в голос ревели, глядя, как в жарком огне полыхает вагон, а с ним и не вынесенные израненные беспомощные люди. И сердце заходилось от нестерпимой боли и бессилия…
В Туле после выгрузки раненых оставили в госпитале и Машу: у девушки обгорели руки, ноги, лицо. Больше месяца залечивали ей тяжёлые ожоги.
А потом молоденький санинструктор Маша Соловьёва с затянувшимися рубцами на коже снова угодила в круговерть войны, опять попала в свою санлетучку, снова спасала жизни. Какими же длинными были они, эти дни, месяцы и годы войны! Скольких же душевных, нервных, физических сил стоили! Какие же зарубки в памяти на всю жизнь оставили!
Но однажды война умерла! Маша помнит, что их санлетучка стояла тогда в Литве, в городе Палиманас. Как искренне и самозабвенно радовались все, дожившие до этой светлой минуты, какие строили планы уже на другую, мирную жизнь. И как оживились, когда их санлетучка однажды покатила в сторону родную. Уже и Москва приближалась, и все размечтались:
— Ну, расформируют нас и — домой!
Однако день за днём отстукивали своё колеса вагонные, а остановок нет как нет. И никаких разъяснений от руководства – военный секрет. И только уже за Байкалом тайна открылась: «Будет война с Японией». К дальневосточной границе подтягивались, кроме войск, и санитарные поезда. Шла подготовка к большим боям, к неизбежным жертвам.
Скоротечная война отгремела быстро. Слава Богу, боевые действия обошлись без больших потерь. И Маше с подругами даже не пришлось выполнять своей работы.
Их спецсостав так и стоял в праздности на запасных путях, пока однажды майор медицинской службы врач Бэла Самойловна Ройтбург не огорошила своих подчинённых предложением:
— Девчата, поехали в Китай! Я пропуск возьму.
Да кто же откажется? И, действительно, вскоре были они уже по ту сторону китайской границы. Когда приехали на станцию, выскочили девчата из вагона и прямиком – на местный базар. Жадно по сторонам смотрят и кое-чему искренне удивляются.
Народ китайский, отметили, помельче нашего, одет скромно, неброско. Обличьем, ясное дело, сразу отличается от русского. А уж торговаться китайцы – молодцы! И по-русски некоторые могут изъясняться. Коряво, правда, но понять можно. А ещё, удивились девушки, капусту, свёклу, морковку взвешивают здесь безменами, а не на весах, как по всей России принято. Чудно. Помнит Маша, что в дорогу все они вкусных местных семечек накупили.
Вот такие светлые воспоминания остались о дружественном Китае. Хоть какое-то да развлечение для молодых девушек, за годы войны видевших только кровь, мучения искалеченных людей, многие смерти. А вскоре подоспела и ещё одна приятная неожиданность: им вручили медали «За победу над Германией» и «За победу над Японией».
А дальше и совсем радостно! В связи с окончанием боевых действий их подразделение расформировали, всем документы выдали, в эшелон посадили. До столицы нашей Родины демобилизованные добирались аж целый месяц.
В Москве настала пора прощаться с подругами боевыми. Посадили на уходящий в Ростов-на-Дону поезд Валю Муконину, на Украину уехала другая Валя – Гуденко. А уж москвичка Валя Обухова сказала последнее «прощай» вслед поезду, увозящему Машу в родную деревню Горожанкино, что в двухстах километрах отсюда. С тех пор не довелось им больше свидеться, разошлись жизненные пути-дороги.
Маше после короткого отдыха вновь пришлось впрягаться в нелёгкую колхозную работу. А через пять лет произошёл новый поворот в её судьбе. Из сельсовета пришла казённая бумага: её направляли в Карелию на лесоповал.
Отказаться? Была одна такая отчаянная в соседней деревне, так за «саботаж» получила срок и два года провела потом в лагерях.
Маше в Карелии пришлось работать в Сегежском леспромхозе. Не в конторе, конечно, а на тяжёлой мужской работе: с такими же, как сама, катала брёвна, грузила машины. И так от звонка до звонка шесть полных месяцев, весь установленный государством срок.
Домой решила не возвращаться, боялась: вдруг однажды вспомнит опять о ней государство, да и зашлёт в края далёкие на работу тяжкую. Устроилась рабочей на Сегежский бумажный комбинат и честно там трудилась до 1956 года, пока не сманила её в Приозерск племянница.
В поднимавшемся из руин после войны Приозерске стала работать на деревообрабатывающем заводе. И сейчас помнит Мария Григорьевна, каким нелёгким был труд. Домой приходила иной раз вся мокрая от пота, ни рук, ни ног не чувствующая, падающая от усталости. Да и домом для неё в разные годы были то вагон санлетучки, то госпитальная палата, а в мирное время – съёмные квартиры да коммуналки. И раем вспоминалось время, проведённое под родительским кровом.
Счастливым для Марии Григорьевны стал 1975 год, когда ей как ветерану Великой Отечественной войны вручили ключи от благоустроенной однокомнатной квартиры. Здесь теперь её дом, здесь и живёт по сей день, теперь одна, потому что муж ушёл в мир иной. И нет у неё здоровья, отнятого войной, трудом нелёгким. И переживает изболевшимся сердцем старый человек, что до сих пор нет на нашей планете мира и согласия, страдают и гибнут взрослые и дети. Когда ж мы станем умнее, люди? И станем ли?
Михаил ЛИСЮК
05 мая 2007 № 49 (10574)