Мы сидим с этой женщиной, назовём её Анастасией Львовной, на её кухоньке. Вижу за окном буйство красок разгулявшейся осени и слушаю эмоциональный рассказ Женщины, погрузившейся в воспоминания своей юности.
— Я ещё тогда была в детском доме, поправляла здоровье в санатории. Там мы и встретились с Вадимом, там познакомились. Нам было лет по четырнадцать.
Он такой мальчик был, знаете, наверное, очень робкий, такой нелюдимый, всё как-то один да один. Занимался авиамодельным спортом. Отец его был капитаном милиции, мама, по-моему, не работала, и была ещё сестра.
А я тогда вся такая была… привлекательная, весёлая, хорошо танцевала. И мне всегда было радостно на душе. Не знаю, может, из-за того, что мне никто не говорил:
— То не делай! Это не смей!
Никто не дёргал, я ж детдомовской была. С одной стороны — плохо без родителей, а с другой стороны — ты свободен как орёл. Особенно это ценится в юном возрасте, когда мы, глупые, хотим быть самостоятельными, независимыми.
— Да ладно об этом, — махнула рукой Анастасия Львовна, — лучше о нас с Вадимом. Ну, я его, как бы сказать, привлекла. Он начал как-то так — иногда ненароком взглянет и сразу отвернётся. Снова глянет, но сделает вид, что ему безразлично. А потом мы познакомились, а потом…
Когда он меня первый раз поцеловал, я подумала: «Какой он бесстыжий! Как ему не стыдно?».
Мы же, детдомовцы, очень дикие. Мне было глаз не поднять. Подруге говорю:
— Тамара, какой он наглый!
Та испугалась:
— Да ты что, Настя? Что случилось?
Я ей рассказала, а сама вся в краске.
Тамарка смеётся:
— Дурочка, да у всех так бывает.
Я не захотела с ним больше дружить, думаю: «Ну и наглый!». А тут и разъехались из санатория.
Потом он пишет Тамаре: «Что случилось с Настей? Она мне не звонит, не пишет ничего».
А мне стыдно. Во мы были какие дураки! Но любовь была такая чистая, светлая как ручей. Она такой и осталась. Я больше никого и не любила, кроме него. И до сих пор его люблю!
Анастасия Львовна задумалась, чему-то улыбнулась, потом лукавым глазом повела и вдруг призналась со смущённым смехом:
— Но я была девочка не очень хорошая. У меня тогда был ещё и запасной любимый человек — моряк из детского дома. Такой замечательный! Я их обоих любила и не знала, кого бы выбрать… Вадима выбрала. Такое письмо он мне потом написал…
Анастасия Львовна погрустнела:
— Но так получилось, что быть нам вместе не было суждено. Люди вокруг всё-таки считали, что я недостойна его. Кто он? Из крепкой семьи. Кто я? Детдомовец. Родители его, мол, скажут:
— Ну что ты там нашёл?
А я — тоже гордая. Так развела нас людская молва.
Мы с ним впоследствии порядочно лет дружили, периодически лет через десять встречались. У него часто авиамодельные соревнования были, он по разным городам ездил. Но мы опять всегда были как друзья — ничего лишнего. Вот бывает же такая любовь — чистая и светлая! Мне повезло.
Анастасия Львовна призадумалась, потом продолжила:
— Он сейчас жив, здоров. Последний раз мы встречались тридцать лет назад. Но снова — просто посмотреть друг на друга, поговорить и только. У нас не было, как это теперь принято… У него была семья, но он разошёлся с женой.
Она помолчала и неожиданно заявила:
— Но я бы за него замуж не рискнула выйти, ни за что! Как бы я ни любила!
— Почему?
— Мне кажется, как только начинается эта семейная жизнь — всё проходит, эта бытовуха всё съедает. А так, когда ты романтик, всё это, знаете, по-другому выглядит. Мечты какие-то остаются…
Рассказ этот, воспоминания о трепетной юношеской любви я записал со слов 72-летней, не потерявшей привлекательности женщины. Вот, оказывается, каким сильным, чистым и глубоким было это чувство, что с годами не померкло, не поблекло, не истратилось!
Всё-таки загадочна душа женщины! Потому, наверное, мужское племя и теряет от них голову.
Михаил ЛИСЮК
20 октября 2009 № 122 (10945)