(Продолжение, начало в №№ 47, 48 и 49)
Двери открыла сама Евдокия Васильевна — некогда высокая и статная, с годами ссутулившаяся и постаревшая. С трудом передвигая ноги, пригласила в кухню. Походя поставив цветы в воду и включив чайник, тяжело опустилась на стул. Пахло яблоками и созревающими на подоконнике помидорами.
— Сколько же тебе теперь лет? — спросила меня.
— Много, Евдокия Васильевна! Вот, совсем седая стала…
— Помню я, как ты девчонкой к матери в хирургию приходила.
— А я помню, как Вы погнали нас с Валей вниз за тапочками и халатом. Вы строгая были, Вас все боялись.
— Ну, не все, положим. Только те, кому надо было бояться. Шутка ли — отделение-то хирургическое. Здесь порядок и дисциплина как нигде должны быть. Смена в 9 утра. Сам (М. Журавский — ред.) уже в восемь в отделении, и мне приходилось быть в это время. Хозяйственные вопросы всегда решались с утра. А потом уже другие заботы… То санитарка не вышла — заболела, то у медсестры ребенок малый занемог: нужно быстро подмену обеспечить. Лекарства, перевязочные материалы — опять же на мне. Старалась, чтобы отделение ни в чем нужды не знало. Потом уж, когда появилась старшая операционная сестра, полегче стало.
Рассказывает, как начинала работать:
— Из Шатурского медицинского училища мы сюда приехали в 1950 году. По направлению. Четыре девушки-красавицы. Тогда еще горздравотдел был. Встретила нас Шишкина Зоя Алексеевна. Она предложила нам самим выбрать отделения, и я попросилась в хирургию. Там уже и мама твоя, Тамара Васильевна, работала, и тетя — Евдокия Васильевна Лябах. Меня и прозвали Евдокия Васильевна № 2. Так 42 года и проработала в хирургии как один день. 18 из них — старшей сестрой отделения. Иногда и выговоры от Самого получала. Однажды привезли директора совхоза, не помню уже с чем, он очень уж мучился, боли были сильные. Ну, я и ввела ему промидол — обезболивающий однопроцентный раствор. Сильно ругал Журавский: «Занимайся своим делом, не твоя это забота, на это врачи есть…». На всю жизнь запомнила… Зато больной потом спасибо сказал. Я ведь несколько лет операционной сестрой работала, но не со всем душа могла мириться, ушла на пост. Правда, бывали случаи, когда приходилось и на операцию заступать — Сам звал. Со многими хирургами довелось стоять за операционным столом. Журавский-то полостной хирург был, Остроносов больше по костям, травматолог. Но больше всех запомнился мне Олег Жуков. Удивительно красиво оперировал: все четко, каждое движение выверено, ни одного лишнего слова. А руки! Какие у него были красивые, легкие руки! Музыка, а не руки! Мы с ним очень хорошо понимали друг друга. Хирурги — они как? Сделали самое главное и ушли. А ассистенты, если таковые были, и сестры — доделывают, зашивают, обрабатывают. А Жуков — нет, до конца выстаивал и всегда благодарил всех после операции. Хороший был хирург! Жаль, работал у нас недолго…
Немного помолчав, Евдокия Васильевна продолжила:
— Как-то, уже в бытность старшей, пришлось медсестру отпустить, а самой вместо нее на пост заступить. Ночь выдалась хуже некуда. Поступление за поступлением, и все — тяжелые… И хирург, и мы с санитаркой умаялись. Два трупа за ночь. И все на нас: самим и в морг нести… Смотрю — санитарочка моя с ног валится. Велю ей в сестринской поспать — мол, разбужу в семь утра. Самой же всю ночь так глаз сомкнуть и не удалось, а еще день предстояло работать. Журавский все утро поглядывал подозрительно, а после обеда строго так пробурчал: «Домой! Отсыпаться! Это приказ!» — и только головой сокрушенно покачал…
Вспоминая прошлое приозерской медицины, Е. Баскакова ненароком сравнивает его с настоящим:
— В новой-то больнице что не работать — одно удовольствие… Опять же лифт есть. Не надо на третий этаж больных носить. А тогда… Но коллектив у нас дружный, работящий был. Анна Ивановна Беляева и Любовь Васильевна Веселова за троих работали, все делали на совесть. За ними — как за каменной стеной. Это были идеальные люди. Люба, правда, покричать любила, но это только на пользу шло… Никакая проверка нам не страшна была с такими санитарками! Да и то правда — любое отделение на сестрах да на санитарках держится. Они — лицо отделения. Наши-то всегда прибранные, ладненькие были, меж собой уважительные, с врачами почтительные — не то что сейчас: есть лохматые, расхристанные, грубоватые. Им с одного конца отделения на другой крикнуть ничего не стоит: нет чтобы подойти и сказать… А жаль, — Евдокия Васильевна вздохнула. — Что-то хорошее мы теряем, что-то хорошее потихоньку уходит от нас…
Э. Щеглова,
г. Приозерск
(Продолжение следует)
5 мая 2011 № 50 (11172)