Помню ли я войну? Конечно, нет. Я родился в сентябре 1945-го в год ее окончания. Но я знал ее по рассказам деда Константина Павловича Константинова и отца Сергея Константинова, воевавших на Карельском фронте. Ее отголоски, раны, приметы ощущал в первые годы детства. Помню, как на нашей полуразрушенной улице Турбинной в Ленинграде пленные немцы строили двухэтажные кирпичные дома. Помню, как в обед красноармейцы привозили им котлы полевой кухни. И как меня, пятилетнего мальчишку, пленный строитель усаживал к себе на колени, угощал томатным супом с макаронами, и у него по щекам текли слезы, наверное, вспоминал своих детей.
Помню, как на нашей пустынной улице Школьной в Приозерске (теперь Цветкова) стояли четыре финских дома, на стенах которых было написано: «Осмотрено. Мин нет». Как мы залезали туда, на старые чердаки, и среди всякого интересного хлама находили брошенные финские журналы с карикатурами на наших бойцов.
Многие вспоминают – жили бедно. Я не могу так сказать – жили как все. Сравнивать было не с чем. Рубашки мне мама перешивала из своих старых платьев, а штаны – из заношенных отцовских брюк. В первые послевоенные годы по карточкам были не только продукты, но и обычные повседневные вещи. Помню, как в начале 50-х родители разворачивали апрельский номер «Правды» и вслух читали тесные столбики товаров, на которые снижались цены! Это была радость!
…Накупавшись до синих мурашек, нагребали под живот горячий песок и доставали горбушку хлеба, густо посыпанную сахаром. Ничего вкуснее, казалось, не было, как лакомство перед сном – мама из кулька доставала две печеньки и наливала стакан парного молока.
Впервые я приехал в Приозерск с дедом весной 1950 года. Он уже присматривался к этому месту, где хотел бы построить дом – возраст уже просил оседлости. Страсть к рыбалке, охоте, притягательность леса, озерные плёсы, любовь к этому краю, когда он летал над Карелией и воевал за нее – все сходилось в этом городке. Тяга к своему очагу, радость спешить к свету родных окон живет в каждом человеке.
С того момента я уже не представлял своей жизни без этого места. В каждые каникулы я всегда стремился сюда, к речке, к озеру. Великое счастье в детстве вырасти у речки, даже самой маленькой. Как нигде, здесь ты познаешь мир, набираешься опыта. Здесь я научился плавать, нырять с мостков, ловить рыбу, выслеживать налимов, управлять лодкой, бегать «на спор» по прогибающимся заокраинам речки в первые заморозки. Всё это было так же естественно, как человек учится ходить. Это была настоящая деревенская жизнь, еще не «покалеченная» телевизором и интернетом.
В долгие зимние вечера, когда я, накатавшись на лыжах со скалы и навалявшись в снегу до мокрых валенок и пылающих щек, возвращался в дом с натопленной печкой, казалось, что на свете нет лучшего места. Оконные стекла уже были «прокалены» морозом до белых «папоротников», в сонной тишине постукивали часы, в воздухе стоял тонкий аромат березового дыма. И тогда наступал самый долгожданный момент – входил дед, человек огромного роста, усаживался рядом с моей постелью и в сумерках начинал рассказывать о войне, о юности, о работе. Два возраста – детство и старость – притягиваются друг к другу. С одной стороны – жадность ко всему новому, бесконечные «почему», а с другой стороны – богатый опыт жизни пожилого человека, который ответит на любые твои «почему».
Так я узнал, что уже в 1919 году в Петрограде дед Константин Павлович поступил в высшую военную воздухоплавательную школу и после ее окончания вплоть до 1927 года летал на полях Гражданской войны. Уникальная зрительная память, храбрость, мужество, незаурядные летные и организаторские способности помогли ему на «Фарманах» и «Ньюпорах» заниматься аэрофоторазведкой, корректировать огонь артиллерии.
Летчики тех лет считались просто «небожителями», и уважение к ним было, как у нас к современным космонавтам. Это было поколение Чкалова, Водопьянова, Кожедуба. Они были первыми во всех начинаниях страны по покорению неба.
Зимой 1934 года дед был назначен старшим стартёром по полёту экипажа Федосеенко, Васенко и Усыскина в стратосферу на аэростате «Осоавиахим-1». Тогда им удалось установить мировой рекорд, достигнув высоты в 22 тысячи метров. Но уже при спуске экипаж разбился о землю. Однако их жизнь не была напрасной. Опыт полета в стратосферу, научные измерения очень помогли в подготовке первого полета Юрия Гагарина в космос.
На Карельском фронте дед воевал в должности начальника штаба аэроразведки. Сам неоднократно в качестве штурмана летал в тыл врага. Шесть его учеников получили звание Героя Советского Союза. За организаторские и профессиональные способности, за сердечное отношение к подчиненным его звали «батя». Запомнился в его рассказе один курьезный случай. При ночном полёте за линию фронта на узловой станции экипаж заметил большой состав. После сброса бомбы поднялся густой белый дым. Через некоторое время крылья стали обрастать какой-то белой слизью, а мотор еле дотянул до аэродрома. Выяснилось, что это был эшелон с мукой. Механики потом называли этот самолет в шутку «пирожок с винтом».
Дед вспоминал, что 9 мая 1945 года для него война не кончилась. Их воздушный полк был переброшен на Восточный фронт в Маньчжурию, где Квантунская армия Японии три года готовила нападение на наш Дальний Восток. В результате блестящей операции японцы были разгромлены за 10 суток!
Дед освобождал Гирин, Харбин, Порт-Артур. За эту операцию он был награжден орденами Ленина, Александра Невского, Красного Знамени и другими наградами. До сих пор у нас в семье как сувенир хранятся изящная чашечка из вишневого дерева, роскошный халат из тончайшего сукна – «Как у китайского мандарина», – шутил дед.
На 9 Мая всегда собирались его однополчане, засиживались далеко за полночь, вспоминали, пели. И я, уже засыпая, слышал за стенкой: «Махну серебряным тебе крылом!».
И после войны, пока еще позволяло здоровье, дед не оставлял любимой профессии: стал внедрять аэрофотосъемку для проводки судов по Северному морскому пути. Много летал в Арктике, на Севере, в Карелии. И особо хочу вспомнить о Баку, о Каспии. Очевидцем этих событий в начале 50-х уже был я сам.
…Огромное поле волнующихся маков под крылом – это первое, что меня поразило, когда мы с мамой, оглушенные долгим перелетом, спустились на летное поле. Летели мы в Баку с «оказией» – самолет Ли-2 готовили к аэрофотосъемке в Ленинграде, его уже ждали в экспедиции под Баку в Мардакянах, где работали мой дед и отец Сергей Константинович. К концу 40-х запасы нефти на суше бакинского месторождения стали истощаться, страна остро нуждалась в нефти. Геологи предполагали, что залежи могут быть и под водой Каспия. Но ни бурение «наугад», ни поиски водолазов ничего не дали. И тогда правительство обратилось в Академию наук в лабораторию аэрометодов, где тогда работали мои дед и отец. Это предположение надо было проверить морской съемкой.
…В полёты – «утюжить» Каспийское море – отправлялись на рассвете, пока еще море спало, не было солнечных бликов, волнения, пока на малой высоте машину не трясло, как УАЗик на бездорожье. Однажды меня, шестилетнего мальчишку, взяли с собой в полёт. Двухмоторный Ли-2 гудел до боли в ушах. Внутри нагретого самолета было душно, пахло фотопленкой. Оператор заправлял катушки с пленкой в огромный фотоаппарат, который он вставил в днище самолета между откинутых створок. Через этот люк сквозь толщу бирюзовой воды дно просматривалось особенно хорошо. Короткий пролет по прямой, разворот, и опять прямая. И так, стежок за стежком, самолет барражировал почти полтора часа. Теперь все зависело от экипажа и в первую очередь от штурмана, на месте которого сидел мой дед. Ошибка – и на фотографиях появляются «дыры», а ведь в море ориентиров нет и GPS тогда тоже не было. В фотолаборатории пленку проявляли, печатали, постепенно появлялась карта морского дна. Просматривая отснятое, ученые однажды сказали:
«Можно бурить!». Так вдали от берега на глубине 20-30 метров были открыты Нефтяные Камни. В открытом море появился целый город на сваях с нефтяными вышками, которые давали более 30% всей добываемой на Каспии нефти.
В авиации с 1920 года дед проработал непрерывно 33 года, налетав почти 5 тысяч часов, из них около тысячи – ночью. За боевые заслуги на Карельском фронте награжден орденами Красной Звезды, Красного Знамени, Отечественной войны 1-й степени, пятью медалями.
Уже на пенсии, живя в Приозерске, он изучил всю Вуоксу, перезнакомился со всеми опытными рыбаками. И на трофейной финской карте озера нанёс все лучшие места для рыбалки, для сбора грибов и ягод. Эта карта долгое время висела в сторожке дежурных на лодочной стоянке и была доступна всем. А в январе 1958 года в редакцию «Красной звезды» дед принес свой труд по ловле окуня, леща, плотвы на Вуоксе.
С рыбаками-братьями Григорьевыми он промерил глубины для будущего фарватера, по которому потом ходили рейсовые катера в Горы, на турбазу, в Кузнечное.
Похоронен дед напротив памятника воинам-освободителям на кладбище в Приозерске. Здесь же покоятся моя бабушка, а также отец и мать.
Почти полностью путь деда повторил мой отец Сергей Константинов. Окончив школу за три дня до начала войны, он был призван на учебу в летное училище, его знакомство с авиацией началось еще в школьные годы в ленинградском аэроклубе. Так же летчиком-аэрофотосъемщиком прошел всю войну на Карельском фронте, так же искал нефть на Каспии (получил за это орден Трудового Красного Знамени), так же летал в Арктике, дрейфовал на нескольких полярных станциях. До самой пенсии не мог привыкнуть к оседлой жизни – постоянно на 9-10 месяцев уходил в экспедиции, искал руду в горах. Шесть раз ходил на другой конец земли – в Антарктиду, где летал по полгода.
В короткие месяцы отдыха в Приозерске отец успел передать мне любовь к подвесным моторам, автомобилю, к водным самодельным лыжам, других тогда не знали, научил меня искать белые грибы в боровых лесах вокруг Светлого. Но это были короткие перерывы между экспедициями. И я, мальчишка, естественно, тянулся к деду, который был рядом, человеку яркому во всем, который в свои 50 лет уже многое повидал и испытал
К. КОНСТАНТИНОВ
(Продолжение следует)
Фотогалерея:
Сергей (слева) и Константин Константиновы.
Выписка из наградных документов Константина Павловича.
Фото из семейного архива Константиновых