Пришла намедни Ивану Нищебродову в деревню Голодраново бумага, в которой говорилось: «Следуя нормам и правилам закона о курении, вы обязаны оплатить стоимость холодильника».
Призадумался Иван, почесал затылок, а делать нечего. Собрался, значит, лапти надел, штаны да армяк дедов штопаный-перештопаный и пошел к самому на поклон. Приходит, а там рай благоденствия да процветания!
Говорит:
— Господин милостивый, как же так? Я же сроду не куривал, и что такое курение — не ведаю. А о холодильнике вообще понятия не имею из-за нищеты своей извечной. Не видывал я его, не довелось. Случая не представилось. Нетути у меня такого зверя! Вот тебе крест! Уборная во дворе — есть! Корыто с бадьёй в сенях — тоже есть! Чугунок с ухватом есть — если что сготовить надо. А холодильника, помилуй господи, отродясь не было! Да и откуда же ему быть, антихристу, если некурящий я!
Посмотрел чиновник сверху на Ивана Нищебродова, как удав на мышонка, окинул с ног до головы и говорит:
— Ты ваньку-то не валяй! Дурак ты что ли? Есть у тебя холодильник или нет, куришь ты или не куришь — какая разница! Твои деяния, как и твоё социальное положение, квалифицируются одним словом — незаконное обогащение!
— Да как же можно, господи! Я же сорок лет крестьянствую, не разгибаясь, в поле ломаюсь, окромя горба и мозолей, ничего не нажил. Может, ты что-то перепутал? Может быть, с обогащением это не ко мне, а к соседу моему, к Роману Абрамовичу? Хотя он тоже не курит, а значит, и холодильника у него нет…
Посмотрел чиновник убийственным взглядом на Нищебродова и говорит:
— Больно ты умный, Иван-дурак! Говоришь, что кроме горба и мозолей у тебя ничего нет? А онучи? А лапти? Да и сухари, поди, за пазухой прячешь? И одежонка вон имеется! Не гневи Господа, плати налог…
И побрёл Иван Нищебродов обратно домой, в свою забытую людьми и Богом деревню, босой, в одних подштанниках да рваной рубахе. Пришел, сел на завалинку полусгнившей избёнки, что топится по-чёрному, достал из кармана обличающую его в незаконном обогащении бумажку, свернул из неё самокрутку, набил сухими листьями и с горя закурил. Что делать — не знает. Хоть в кадке топись, хоть в сенях вешайся. А тут ещё и самокрутка из листьев — гадость неимоверная! Сидит Иван на завалинке полусгнившей избёнки, в одних подштанниках да рваной рубахе, сплёвывает едкую горечь и нашёптывает, ругаясь не переставая:
— И дёрнул меня чёрт обогатиться! И зачем мне холодильник,.. если я не курю?
Н. ОРЛОВ,
пос. Горы