После “Зимней войны” и подписания мирного договора с Финляндией в 1940 году территория Карельского перешейка перешла под юрисдикцию Советского Союза. Советское правительство призвало крестьян центральной полосы России переселяться на новые земли.
Помню, у нас в семье живо велись разговоры о возможном переселении. Но что-то смущало тогда отца — Лобанова Алексея Ивановича. И он не принял в 1940 году окончательного решения о переезде в Карелию, мы остались пока на месте.
Лишь одна семья из нашего села Купань (это около 100 километров от Москвы в сторону Ярославля), причем многодетная, некие Морозовы, рискнули попытать счастья. И жестоко за это поплатились. Как потом оказалось, с началом Великой Отечественной войны финны с помощью немцев тут же начали наступление по всему Карельскому фронту. Семья Морозовых тогда жила в Райволе, ныне Рощино, и буквально в течение двух суток им пришлось срочно бежать от наступающих финских войск.
В печальном итоге в Купань из 11 человек семьи Морозовых вернулись только двое.
После окончания Великой Отечественной войны руководители нашей страны вновь бросили клич о переселении на Карельский перешеек. Из ста с лишним дворов в Купани на переезд решились только мы. Всем была памятна драматическая судьба семьи Морозовых, и люди опасались, как бы не попасть в какой-нибудь очередной политический вихрь, который может разметать семью, словно ветер осенние листья.
По сегодняшним меркам это был как бы переезд на постоянное место жительство в Австралию или Новую Зеландию. Ведь предстоял переворот в жизненном устройстве на 90 градусов. Необходимо было начинать жизнь как бы сначала. Заводишь заново хозяйство, привыкаешь к новым условиям жизни на новой земле.
Особенно это было нелегко для нашей мамы, Лобановой Евдокии Егоровны, женщины эмоциональной и боязливой. И мама потихонечку начинала плакать по своей Купани, делиться с товарками своими чувствами и сомнениями.
От всей этой лирики отца отвлекали вопросы практического характера. Нужно было оформлять много различных документов, решать, какой объем домашних вещей надо взять с собой.
Что касается живности, то у нас была корова. Тем, кто не имел ее, давало государство. Снабдили нас кое-какой одеждой, обувью. В зависимости от количества едоков давали зерно и муку, чтобы переселенцы могли прожить до получения первого урожая 1946 года уже на новых землях.
Наш железнодорожный состав, как грузовой и второстепенный, пустили не по главному пути Москва — Ленинград, а севернее, через Вологодскую, Калининскую области, город Тихвин, Ленинград и далее на Карельский перешеек. Конечным пунктом железнодорожного пути была станция Мюллюпельто под Кексгольмом.
Хотя война и закончилась, но быт, условия жизни, тем более в поездке, оставались военными. Нас государство на время переезда обеспечило только хлебом. Никакого горячего питания и в помине не было. Сами переселенцы взяли с собой кое-что из овощей. Кроме того, на остановках хозяйки доили своих коров, поэтому к столу было хоть какое-то молоко. Правда, животные, помещенные в стрессовые условия — дергание вагонов, грохот вагонных колес по рельсам — снизили продуктивность. Наша буренка, например, давала всего 2-3 литра в сутки.
Наш поезд был специализированным и шел по своему графику. Подчинялся он биологическому ритму тех тридцати с лишним коров, которые перемещались вместе с нами на Карельский перешеек. Их надо было вовремя напоить, подоить, накормить, убрать навоз. Делалось это на больших остановках.
На конечную станцию нашего маршрута Мюллюпельто мы приехали утром 15 сентября 1945 года. Станция и поселок при ней находятся в 15 километрах от районного центра г. Кексгольма. Мюллюпельто в переводе на русский означает "Мельничное поле". Здесь в старинные времена было несколько ветряных мельниц. И в самом деле — место безлесное, возвышенное. Видно было с десяток хуторов, разбросанных по всему пространству.
Поселение, где должны были разместиться приехавшие, называлось Раколайнен. Находилось оно в 25 километрах от станции Мюллюпельто. Хотя дорога туда вела щебеночная, никакой грязи, как у нас на Переславщине, там не было.
Через 20 километров мы въехали в большой поселок Ряйсяля. После переименования финских названий в 1948 году он стал называться Мельниково.
В первой группе переселенцев, приехавших в Раколайнен, были двое уполномоченных по расселению, но они никак не могли повлиять на то, кому в какой дом заселяться. Здесь действовал закон силы: кто понахрапистей, тот и в выигрыше.
Я уже отмечал, что мама наша была далеко не боец. Сестра Мария по своей молодости тоже не могла противостоять взрослым женщинам-хозяйкам. Поэтому нам под жилье достался хотя новый и с виду красивый, но, скорее, коттедж, чем жилой дом. Плохо то, что он был без хозяйственных построек.
Быт наш был еще не налажен, поэтому на обед и ужин мы ели так называемую болтушку, то есть что-то вроде киселя, где в горячей воде размешивается мука. Освещения никакого у нас не было — ни электрического, ни с помощью керосиновых ламп. Укладывались спать в сумерках. Когда в первый день мы легли спать, мама ошарашила фразой: "Ну что, ребятишки, придут сейчас финны и зарежут нас, тут нам и конец". Мы с сестрой Юлей высказали маме какие-то возражения, но все равно после ее слов стало неуютно и страшно. Тут еще не к месту вечером кричала сова.
На другой день к вечеру со станции вернулись наши мужики. Они пригнали скот привезли домашний скарб и все необходимое, и нам всем стало веселее.
Мы были самой первой партией переселенцев. В округе было еще много незанятых усадеб, и папа тут же пошел искать настоящее жилье. Наткнулся на хутор, который на современной карте обозначен как Студеное. Вот здесь-то и нашел отец большой, с еще недостроенной мансардой дом, в который мы и стали потихоньку переезжать.
В первые недели и месяцы пребывания на Карельском перешейке у нас не было никакой тяговой силы. А без лошадки обработать землю и получить урожай невозможно. Тем более что уже был организован колхоз имени 9 мая и надо было "выдавать на гора" продукцию сельского хозяйства. Поэтому моему отцу поручили поехать на станцию Хиитола, это в Карелии, получить в воинской части небольшой табун лошадей в десять голов и перегнать его в Раколайнен.
С таким количеством коней одному человеку справиться практически невозможно. Поэтому отец взял меня в помощники. Лошадей мы получили, сели на тех, что поупитаннее, и поехали домой. Ни одного седла военные нам не дали, и мы представляли себе предстоящие неудобства езды верхом без седла. Так и вышло. Часа через четыре пути я уже почувствовал, что сильно натер известное место. А впереди еще оставалось часов шесть езды.
Поскольку во дворе нашего нового дома стойловых мест оказалось предостаточно, решено было весь табун поместить у нас. Для охраны папа оставил меня с лошадьми, а сам ушел к семье на центральную усадьбу. Я задал лошадям корму, напоил их, забрался в ясли и заснул крепким сном.
Проснулся утром оттого, что кто-то тянул меня за одежду. Это, оказывается, конь подбирал из-под меня остатки сена. Вообще, спать с лошадьми мне очень понравилось. Они уютно хрумкали сено, шумно вздыхали, с ними было тепло и приятно. Хорошее животное лошадь!
Чего не могу сказать о первом председателе нашего колхоза Ельцове. Он собрал со всех переселенцев доверенности и поехал в район за получением ссуд (подъемных). Но ничего не привез. Потерял, говорит, по дороге. Следователи разобрались — украл. Дали Ельцову 4 года. Новый председатель Обрезков оказался честнее, деловитее, жизнь стала веселее.
Осваивая новые места, мы одновременно изучали наш поселок Раколайнен и ближайшие поселения и хутора. Заходили в еще незаселенные дома, заглядывали в сараи, какие-то мастерские, кузницы. Наш папа с большой пользой для своего хозяйства нашел каменный жернов. Очень он нам пригодился. На нем мы мололи зерно на крупу и муку. Народ находил много оружия и боеприпасов, особенно это интересовало подростков. Я, например, кроме всего прочего, нашел ракетницу, достал к ней пяток зарядов, и вечером вместе с братом мы устроили фейерверк.
Нам думалось, что мы одиноки, но оказалось, что недреманное око власти никуда не делось, оно неотступно следило за народом. Буквально через 2 дня к нам пришли двое военных, отобрали ракетницу и строго наказали, чтобы найденное оружие мы немедленно сдавали.
К жизни на новом месте мы приспосабливались всем миром. В центральной части поселка находилось картофельное поле. Кто его посадил, никто не знал. Тогда свежую картошку стали потихоньку выкапывать все.
Кроме картошки, дармовым добром оказалось для нас и сено, набитое в сараи, причем хорошее сено, из клевера. Его заготовили финны, и это подтвердили такие факты: когда этим кормом мы стали пользоваться для привезенных с родины коров, то наткнулись на интересные находки. Во многих дворах в сено были упрятаны велосипеды, швейные машинки, соломорезки, другие полезные приспособления и инструменты! Некоторые из этих находок были умышленно испорчены. Видимо, их бывший хозяин рассуждал так: "Мне не досталось — и тебе, враг, тоже пользы не будет!".
По берегам многочисленных озер на мелководье было обнаружено много притопленных лодок. Чтобы они не всплывали, их нагрузили валунами и большими булыжниками. Мы камни повыкидывали, откачали воду и использовали лодки для рыбалки. А один бывший морячок отремонтировал старый брошенный катер и хотел было им пользоваться для личных нужд. Но председатель колхоза Обрезков стукнул кулаком по столу: "Нет, будем на этом катере сено для колхоза с островов возить". Морячок махнул рукой на свое детище, и катер снова зачах, а потом его и вовсе растащили. Так начинали хозяйничать новые жители на Карельском перешейке.
Семьи ехали сюда из многих уголков СССР, занимали свободные усадьбы, обустраивались.
Наша семья была первая, которая поселилась в Студеном. Здесь было четыре свободных хутора. Поздней осенью 1945 года сюда прибыли еще четыре семьи: Лобзины, Денисовы, Ивановы и Исаевы. Таким образом, они стали нашими ближайшими соседями. С ними у нас установились добрые отношения, особенно с Лобзиными.
Много лет прошло с той памятной поры, многие из первых переселенцев давно поумирали, но с Лобзиными мы продолжаем общаться уже с третьим их поколением.
И. Лобанов,
участник заселения
Карельского перешейка