С самого начала плена было принято решение вести себя с пиратами очень спокойно, не агрессивно, по возможности, доброжелательно. Необходимо было, прежде всего, осознать, что нас ждет? По поведению пиратов в первые часы плена и по заявлениям их командира, жизни экипажа ничего не угрожало – нужны только деньги за судно и груз.
Пираты, похоже, не знали, что делать с таким специфическим грузом, как военная техника, ведь обычно (я это узнал уже позже) средняя стоимость выкупа за судно, экипаж и груз была в пределах одного-полутора миллионов долларов. Военная техника, да еще в таком количестве – и без охраны! Невероятно и подозрительно, заманчиво и страшновато. Мы не очень доверяли словам пиратов и были в напряжении: а если будет применена сила для освобождения «Фаины»? Если американцам будет проще расстрелять и затопить вместе с экипажем и пиратами столь специфический груз? Такие мысли в голове крутились постоянно.
На судне шел грабеж. Каюты переворачивались, все содержимое вытряхивалось наружу – искали, забирали все, что представляло хоть малую ценность. В самом начале, когда командир пиратов Мухаммед предупредил моряков о том, что деньги должны быть отданы все до последнего гроша, и если хоть один доллар будет после этого найден, хозяин каюты будет расстрелян, я сказал экипажу:
– Лучше ничего не скрывать – что успели спрятать, то успели, остальное не важнее жизни.
Дни тянулись медленно. Обещания судовладельца о скором освобождении оставались обещаниями. Судовой журнал вести было нельзя: пираты его отобрали и уничтожили. Как ни пытался объяснить командиру, что на положение экипажа и на любые дела записи повлиять не могут, не поверили. Общаться с внешним миром не разрешали, радио слушали только пираты – на сомалийском языке английскую Би-би-си.
Договорился с командиром пиратов о питании экипажа. Наш повар мог готовить пищу после того, как сами пираты поедят. Ходить на камбуз ему разрешили в сопровождении охраны. Повар был чрезвычайно толстый, и его комплекция соответствовала величине его отвращения ко всему чистому: посуде, плитам, палубе на камбузе и остальному. Буквально перед нападением пиратов я не выдержал этой грязи и приказал повару драить кухню день и ночь, пока все на камбузе не заблестит. Повар пригорюнился, и тут его выручили пираты: кому война, а кому мать родна. Ходит, ухмыляется. Грязь пуще прежнего развел.
Со здоровьем капитана Колобкова была беда: как он ни хорохорился, давление держалось в районе 220/150. Я сам замерял его утром и вечером, препятствий в этом пираты не чинили, только ходил я в каюту капитана под конвоем. Тем ограниченным набором судовых препаратов, которые имелись в аптеке, сразу купировать приступ было невозможно. Требовался полный покой, а какой может быть покой под дулами автоматов?
28 сентября утром я в очередной раз пришел в каюту капитана замерить ему давление, и… обнаружил Колобкова мертвым. Шокированный, полчаса просидел рядом, не веря в смерть капитана и друга. Ощупывал запястья, артерию на шее – ни пульса, ни дыхания.
Тело было еще теплым.
На пиратов смерть капитана произвела большое впечатление. Ни слова против моих распоряжений, ни жеста – все, о чем говорил командиру пиратов, было выполнено.
Не обращая внимания на охрану, я зашел в каюту, где находился экипаж, и попросил всех встать:
– Капитан Владимир Рудольфович Колобков скончался.
Минута молчания.
Затем четверо моряков перенесли тело в морозильную камеру, поместили в специальный полиэтиленовый пакет. Продукты из камеры перенесли в другой холодильник. Связь еще работала, и о произошедшем я сообщил американцам и в компанию – там долго не верили, думали – провокация.
Честно говоря, в компании много чего думали. До нас даже дошла информация, что «Фаину» изначально послали на смерть: загрузили снарядами, старой военной техникой и отправили без охраны. Если нападут пираты, начнется стрельба, снаряды сдетонируют и … в честь экипажа – венок на воду. А фирма потом получит огромные барыши: перед отплытием «Фаину» застраховали на огромную сумму. Не хочется про это и вспоминать. Пусть люди, допускавшие фантастические мысли об экипаже, спят спокойно. Если смогут. Если совесть не изжарит их на вечном огне укоров.
Сейчас много разговоров о возможностях нашего самоосвобождения: неужели не могли сами этих пиратов скрутить? Могли. Могли скрутить, поубивать и освободиться. Только где гарантия, что в результате атаки все наши останутся живы? За смерть хотя бы одного из моряков кто отвечать будет? Капитан! Я исполнял его обязанности, я был за всех в ответе и менять «Фаину» с ее грузом на человеческие жизни не собирался.
«Крепкие орешки» в кино хороши. Там заряды холостые и заранее известно, где взрывпакеты зарыты. А мне пришлось стоять на виду у всего экипажа под стволом автомата. Не скрою, стало страшно. Не только потому, что вот сейчас меня не станет, а от мысли – больно будет или сразу темнота? Перекрестился и подумал: сейчас с женой встречусь ТАМ.
Даже члены экипажа, видевшие «мой расстрел», трагичность ситуации не ощутили. Более того, по команде шепот пошел – капитан струсил. Между нами холодок в отношениях появился. И прошел он только тогда, когда всю команду повели на палубу показать представителям, что моряки «Фаины» живы, а экипаж подумал, что всех ведут на расстрел. Некоторые были готовы упасть на четвереньки и молить о пощаде. И когда на них даже автомат наводить не стали, утерли со лба пот и слезы с глаз. После той «прогулки» практически все вновь стали относиться ко мне с уважением.
Первый мостик «дружбы» наладили между собой курильщики. Протянутая рука с сигаретной пачкой вызывала улыбку на черном лице пирата, взгляд его становился теплым. Но сами пираты не выдерживали прямого взгляда – отводили глаза в сторону.
Налаживалось общение и с помощью жестов, к разговорам стремились обоюдно. Темы женщин у пиратов были наиболее популярны. Они жевали траву, запивая ее большим количеством сладчайшей воды. Траву, которую им привозили, они называли «миро».
Предлагали мне – пожуй и все поймешь. Пожевал и ничего не понял: черемуховый вкус, очень горький, но… не «балдею».
Я потом над ними поиздевался, сказав, что у нас в России растут целые деревья с таким вкусом, а они покупают пучки травы в Кении по 25 долларов за пучок. Некоторые употребляли действительно наркотики: то ли порошок, то ли комочки какого-то вещества, чтобы кололись – не видел.
Экипажу некоторое время удавалось питаться довольно сносно: один раз в день, правда, но питались. Когда судовые запасы были окончательно уничтожены, а рыба, остававшаяся в рефрижераторных камерах пришла, в негодность из-за жары, стол заметно оскудел.
Подходит однажды ко мне один из самых пожилых пиратов, звали его Миру, и показывает пластиковую бутылку – что я выпил? Смотрю – уксус.
Объясняю, что это пить нельзя. Глаза у пирата округлились, испугался, аж затрясся от страха. Остальные хохочут над ним. Миру взял, да и выкинул весь ящик за борт. Уксуса не стало, а с его помощью я надеялся поддерживать у экипажа нормальную (относительно, конечно) работу желудка. Двигался народ очень мало, и вскоре у многих начались запоры. Все разнообразие стола было – рис и макароны, белый хлеб и вода. Позже пираты стали привозить лук и картофель.
Неожиданно появилась проблема с пресной водой: одна из «обезьянок» не закрыла душ после мытья, и за ночь утекло 16 тонн. Вода в системе кончилась, пищу приготовить было не на чем, раздражение пиратов этим фактом поднялось на значительную высоту, и меня опять повели к стенке на расстрел.
Литературная обработка О. ТЮРИНА
8 августа 2009 № 91 (10914)