№ 6 (12648) от 27 января 2024 года
В памяти — страх и голод
Галина Петрова.
— Игрушки? — Галина Васильевна Петрова улыбается этому скорее всего неуместному вопросу. Но губы ветерана дрожат и на глазах блестят слезы. — Что вы, ребята, какие игрушки. И не было ничего, и сделать куклу какую-то было просто не из чего, да и не хотелось ничего. У нас сил не было, чтобы лишний раз пошевелиться или руки поднять. Мы как тени ходили. Не до игрушек было. Покушать бы. И выжить. Не было у нас детства.
— Приходилось очень тяжело. Все, что можно было, мы съели. Света нет. Воды нет. Хлеба все меньше и меньше, — ветеран говорит короткими фразами. Так легче справиться с эмоциями.
Все эти картины блокадного детства снова встают перед глазами: как брат с сестрой дежурили на крышах, чтобы гасить бомбы; как на улицах всюду лежали мертвые; как ходили отоваривать карточки, охраняя друг друга — бабушка детей, а дети бабушку — от тех, кто мог отнять или украсть спасительные кусочки хлеба или бумаги; как выменяли на еду все, что было в семье до войны ценного — кое-какие золотые украшения мамы, что-то из меха; как сожгли всю мебель и книги; как собирали крупицы угля, остававшиеся после разгрузки составов; как заткнули где-то найденными матрасами большое окно, и свет в помещении был только от свечей, пока они еще не закончились, да от еле теплившегося в буржуйке огонька; как ходили на стадион, что находился рядом, за травой; ели столярный клей, дуранду, от голода сосали пальцы, грызли ногти; как пытались избавиться от донимавших истощенные тела вшей, копошась друг у друга в волосах, и мечтали, что еще чуть-чуть, еще немножко, и война закончится, и все будет хорошо, как прежде. И будет еда, и будет тепло.
— Мы никогда не спали, вытянув ноги, — рассказывает ветеран. — Только свернувшись комочком, колени подтягивали к подбородку и обхватывали руками, так и спали. Надевали на себя все, что можно было надеть, но все равно не могли согреться. Было очень страшно, что заснешь и не проснешься.
…Вспоминает Галина Васильевна, как и вокруг них боролись за жизнь люди.
— Соседи тоже голодали, мерзли, детей хоронили. Было страшно. Люди ходили как тени и друг друга не замечали. А которые замечали, те только и смотрели, что у кого отобрать можно.
От сказанных в следующее мгновение слов дрожь пробирает до самых костей:
— Люди сходили с ума… У нашей соседки умер ребенок, маленький, ему года еще не было. Это в памяти у меня навсегда: ребенок уже замерз, закоченел, она держит его в руках, кричит и грызет его… Это был страх, ужасный страх. В памяти ничего нет хорошего, один только страх. И до сих пор это все в голове, снится…
…Однажды мама пришла с работы и сказала детям: война кончилась, победа, скоро перестанем голодать…
«То, что видели глаза, не рассказать словами…»
Людмила Григорьева.
— Когда мы встречались на улице с другими детьми, то буравили друг друга голодными глазами: а вдруг он или она что-нибудь жует, — на глазах Людмилы Константиновны Григорьевой предательски блестят слезы, но ветеран изо всех сил старается скрыть их за улыбкой. — Нам так хотелось кушать…
— Это такое чувство — голод ребенка, — которое не передать никакими словами. И детство сразу кончилось. Мы мигом повзрослели. Мы уже видели и запоминали все: обстрелы, бомбежки, пожары, голод, смерти, монотонный звук метронома, который цокал круглые сутки, а прерывался только тогда, когда диктор объявлял: граждане, воздушная тревога…
…В октябре 1942 года от голода умерла младшая сестричка Люды.
— Мама сшила ей платье из нескольких слоев марли с синенькими бантиками, а затем зашила тельце в простынь, и мы отвезли сестричку к Троицкому собору, где был отправочный пункт на кладбище. Я увидела, что тела сложены штабелями, как дрова. А когда машина подъехала, то никого аккуратно не укладывали — кидали в кузов тоже как дрова.
Смерть была повсюду вокруг. Я часто сидела у окна, ожидая маму, и видела, как в один момент обрывалась человеческая жизнь. Вот идет женщина, как тень, еле-еле передвигается, по стеночке, ноги едва тянет и вдруг — как будто споткнулась она, упала. И все, больше не встала.
Людмила Константиновна до сих пор вспоминает, как голодными глазами следила за мамой, когда та делила на три части положенный девочке на день кусочек хлеба — 125 граммов.
— Я не спускала глаз с ножика — все надеялась, что упадет какая-нибудь крошечка, и я ее подберу. Но, конечно, это был такой хлеб, что никакой крошечки там не было.
…Еще одним безжалостным убийцей в блокадном Ленинграде, кроме голода, был холод.
— Он добивал наповал. Мы очень боялись уснуть и замерзнуть во сне, — вспоминает ветеран. — В комнатах стояли печурки, но тепла от них не было никакого. Спать мы ложились одетыми и укутанными во все, что только можно было на себя натянуть. Утром просыпаешься, а покрывало или одеяло покрыто инеем и трещит от мороза. Откинешь его с себя, а в ногах крысы… Пять-шесть штук, жирные такие, мясистые, лоснящиеся, последнее тепло у нас забирали. А могли и зажрать… Это было жутко страшно и противно.
…Вскоре, дойдя до крайней степени истощения, с дистрофией первой степени, Людочка попала в больницу.
— Рядом со мной в боксе лежал мальчик Сережа. Он уже даже не разговаривал. И вот в одну из ночей он умер. Его покрыли простыней, но до вечера не уносили. А я положила руки на его ножки и говорю: «Сережа, тебе теперь хорошо, ты ведь кушать уже не хочешь». Вот до чего мы дошли.
…В день полного снятия блокады на улицы города вышли все, кто мог двигаться.
— Люди плакали, обнимались. А кто-то вышел в тот счастливый день на улицу из последних сил, в последний раз, — тихо говорит Людмила Константиновна. — Все вокруг смеются, а этот человек прислонился к стене и потихонечку сползает… Все, он никогда больше не встанет. И мама мне сказала: «Люда, запомни этот день на всю жизнь».
«Это горе я до сих пор не пережила»
Зоя Штапова.
— Я родилась в Ленинграде в 1919 году, — улыбается Зоя Ильинична Штапова — красивая, нарядно одетая женщина. Волосы аккуратно уложены в причёску, на губах — чуть заметный слой нежно-розовой помады, на груди — брошь, на руке — перстенёк, чёткая, хорошо поставленная речь…
— В ночь с 21 на 22 июня в дверь нашей квартиры позвонила испуганная соседка и сказала, что ее муж Федот по радио услышал: началась война.
…Сама девушка на тот момент была студенткой третьего курса I Ленинградского медицинского института имени академика И. П. Павлова.
…Все вокруг разделилось на до и после. Впереди — жизнь по законам военного времени: под постоянными обстрелами, в голоде и холоде, без воды и света, на взрывающихся от бомбежек улицах, в огне и дыму, под оглушающий вой сирен, под стоны умирающих…
…Война и блокада отняли у девушки всех родных, до единого. Уже в августе 41-го погиб при бомбёжке ее отец. В марте 42-го скончалась от истощения мама. Один за другим погибали от голода и холода дяди, тети, двоюродные сестры и братья. Зоя осталась круглой сиротой. Откуда 22-летняя девушка брала силы — и физические, и моральные? Учеба не прекращалась и шла в ускоренном режиме: никаких летних каникул, вместо шести часов занятий — 8-10 часов, с наступлением холодов студенты-медики занимались в насквозь промерзших аудиториях, под грохот бомбёжек, борясь с раздирающим чувством голода.
— В ноябре 1941 года мы окончили 4 курс. Всюду ужасный голод, смерти, холод. Отключен свет, вода…
…К октябрю 1942 года в городе съели всех кошек, а к декабрю уже и собак не было. Очень много людей умирало, лежали прямо на улицах. Сначала их подбирали каждый день, а потом уже собирали и увозили один раз в месяц. Зашивали в одеяла, свозили в большие ангары и складывали, как дрова.
Диплом врача Зоя Ильинична получила 31 октября 1942 года. За все время блокады она работала участковым врачом в поликлинике, в медсанчасти Пролетарского завода, в воинской части. Врачи умирали на рабочих местах.
В 1944 году случилось неожиданное и невообразимо страшное для Зои событие: ее назначили начальником лазарета № 3 в лагере для военнопленных немцев.
— Я кричала: не пойду туда! Я их передушу! — Зоя Ильинична сидит, крепко сцепив руки. — А мне отвечают: это госприказ, вы ничего с этим не поделаете. Спрашиваю: почему вы меня туда направляете? В ответ: вы хорошо знаете немецкий. Я говорю: не буду говорить по-немецки! Отвечают: мы вам переводчика дадим.
Вот такой жестокий поворот судьбы. В 25 лет врач Зоя Штапова, потерявшая в блокаду всю свою семью, возглавила лечебное учреждение для фашистов.
— Надо было терпеть и не ругаться, — вспоминает ветеран. — Конечно, пленные были тихие, никто из них уже против нас не выступал, не оскорблял, пыл с них сошел. И вот однажды произошел страшный скандал. Мы были на обходе, осматривали больного. Я же не разговаривала на немецком, и все думали, что я его не знаю и не понимаю. Осмотрела пациента, назначила лечение. И вдруг врач-немец начал говорить, что мы, русские, ничего в медицине не знаем и не понимаем, что советская медицина — это болото, и что он не будет делать то, что я назначила. Как же я его изругала! На его же языке, по-немецки! — Зоя Ильинична всплескивает руками. — Я кричала ему прямо в лицо и только руки в карманах держала, чтобы не ударить. А когда опомнилась, мы стояли с ним лицом к лицу. Он был в шоке. А я пошла в управление и сказала, чтобы его забрали из лазарета, что я с ним работать не буду.
Но молодость не мешала ей быть грамотным специалистом. И однажды на совещании в Смольном лазарет № 3, где начальником была З. И. Штапова, был признан лучшим.
…Оставаться же после войны в Ленинграде молодой врач не могла, хотя ее об этом просили: здесь каждый дом, каждая улица напоминали о нестерпимой душевной боли.
— Это горе я до сих пор не пережила, — тихо говорит Зоя Ильинична. — Все это до сих пор у меня перед глазами. Когда по работе мне приходилось приезжать в Ленинград, я выходила на платформу, а слезы сами текли из глаз. Я видела трупы подо льдом, видела на улицах еле ползающих людей…
…Пока я жива, все это будет у меня перед глазами.
Из воспоминаний жителей блокадного Ленинграда — героев медиапроекта газеты «Красная звезда» «Голоса Победы».
Автор материалов Анна ТЮРИНА. Фото Г. ОЖЕГОВА