Многие в Приозерске и районе знают Э. Щеглову как ветерана педагогического труда: она много лет проработала учителем русского языка и литературы в городской школе № 5 и до сих пор подменяет коллег на время их отсутствия. Но мало кто знает, что Эльза Павловна — автор замечательных рассказов и стихов. Недавно, используя свой богатый жизненный опыт и впечатления разных лет, она начала писать воспоминания и зарисовки о своих земляках. Одни из первых — о работниках Приозерской ЦРБ, в которой много лет медицинской сестрой трудилась ее мама Тамара Васильевна Андреева (Петрова) и тетя — Евдокия Васильевна Лябах.
Сегодня мы начинаем публикацию воспоминаний Э. Щегловой о корифеях приозерской медицины.
«Здесь работали первые организаторы здравоохранения Приозерского района Гольдберг Семен Моисеевич (1950-1989 гг.), Журавский Михаил Павлович (1946-1986 гг.)» — памятная доска с такой надписью установлена на здании Приозерской центральной районной больницы. Эти выдающиеся врачи Ленинградской области были знакомы мне с детства. Воспоминаниями и впечатлениями о них хочу поделиться.
…Я оканчивала десятый класс. Стояли теплые майские дни. Береза во дворе выпустила первые клейкие листочки. Зимние рамы уже выставлены, окна вымыты и открыты. Весенний ветерок заигрывает с легкими летними шторами.
Папа (Павел Семенович Андреев много лет работал ответственным секретарем редакции районной газеты «Красная звезда» — ред.) на днях вернулся из санатория и был еще очень слаб. Он сидел на оттоманке, блаженно откинувшись на подушки, наслаждаясь тишиной и прохладой. Его изможденное болезнью тело, исхудавшее лицо и тяжелое дыхание наводили на грустные мысли. Михаил Павлович (Журавский — ред.) сидел рядом на стуле, облокотившись на подоконник. Вели они, на первый взгляд, очень странный разговор.
— Ты помнишь, Семеныч, наш уговор?
— Помнить-то помню, да что толку? Посмотри на меня: какой из меня рыбак?
— Э, нет. Так дело не пойдет. Ты обещал показать то место, помнишь?
— Помню, Миша, помню, — тяжело вздохнул папа.
— А еще ты обещал написать о нас…
— Обещал, Миша, обещал… Но уже не напишу, не успею…
— Должен успеть, Семеныч! Значит, так и уйдем один за одним, и никто не вспомнит нас, забудут — чего нам стоило выжить?
— Напишут, Миша, обязательно напишут! Меня, может, и забудут, а тебя не посмеют… Скольких ты спас… Не счесть… Вот она и напишет, — папа показал на меня. — Она все слышит, все знает… Придет время, и напишет.
— Напишешь? — обратился ко мне Михаил Павлович.
— А о чем? — смутилась я.
— Обо всем, что знаешь: о нас с отцом, о Гольдберге, о матери, других медсестрах…
Я хотела было возразить, но папа произнес:
— Ты все поняла? А теперь оставь нас: нам посекретничать надо. Да чайку поставь, — и как-то грустно-грустно улыбнулся…
Двадцать первого июня 1961 года папа умер.
С тех пор прошло пятьдесят лет. Все эти годы написать о них мне было недосуг. Учеба в институте, работа, дети, внуки, правнучка… И вот такое время наступило. Я с удовольствием выполняю папин наказ.
…Далекие пятидесятые годы. Лет в пять меня привезли в город из деревни. В садик еще не определили. И когда мама уходила в больницу на сутки, отец брал с собой — тогда он еще работал в типографии. Располагалась она в подвале ремесленного училища.
В тот вечер отец был ответственным за выпуск газеты. Как всегда, работали печатные станки, пахло типографской краской. Слышались уже знакомые слова: «читка», «правка», «матрица». И вдруг слышу незнакомое слово «гольдберг». Отец занят, я — к дяде Пете (он работал печатником — ред.):
— А что такое «гольдберг»?
— Не что такое, а кто такой?
— Ну кто это такой?
— Это, девонька, наш новый доктор приехал: Семен Моисеевич Гольдберг.
Слово «Семен» мне было понятно: папа был Семенович. «Моисеевич» — тоже: когда бабушка читала толстую книгу со странным названием «Библия», часто звучало слово «Моисей». А «Гольдберг»…
Потом в нашей семье эта фамилия звучала довольно часто, и я к ней быстро привыкла. Самого доктора еще не видела, но знала о нем уже очень много.
Однажды услышала, как отец говорит маме:
— Семен Моисеевич так никогда не сделает, он интеллигентный человек.
Новое слово опять резануло слух:
— Папа, какой доктор человек?
Непонятное слово снова не давало покоя. Отец поднял голову от бумаг, внимательно посмотрел на меня:
— Семен Моисеевич Гольдберг — интеллигентный человек.
Он посадил меня на колени, погладил по головушке:
— Это, дочка, хорошее слово. Интеллигентный человек не будет кричать, как тетя Маруся, и не будет ругаться, как дядя Ваня. Это человек, который знает волшебные слова и всегда приходит на помощь.
— Папа, что — все доктора интеллигентные?
— Интеллигентным может стать любой человек.
— И я смогу?
— Сначала надо научиться не капризничать, приучить себя к порядку, научиться читать и говорить волшебные слова…
Как теперь я понимаю, именно после этого разговора началось мое самовоспитание и самообразование.
А через год я попала в больницу. Очнувшись, увидела добрые смеющиеся глаза.
— Ты кто? — спросила.
— А ты кто?
— Я — Эля.
— Ну а я — Семен Моисеевич, твой доктор.
— Я что — в больнице?
— В больнице.
— А что я здесь делаю?
— Ты лечишься, а я тебя лечу.
— Чем я болею?
— Да вот, пытаемся узнать.
— Как же ты лечишь, если не знаешь — чем я болею?
В ответ — смех: добрый, тихий:
— Смотрите, какая смышленая больная у нас…
И только тут я замечаю белые халаты. Их много, пытаюсь считать и сбиваюсь. Так в мою жизнь вошел Семен Моисеевич Гольдберг. Удивительный человек и не менее удивительный врач.
— Ты почему ничего не ешь? — спросил он как-то раз.
— Потому что не люблю черную кашу и черный чай.
— А белое, значит, любишь?
— Да.
— Белое — это молоко?
— Молоко.
— Хочешь, принесу молока?
— Хочу.
— Тогда уговор: если ты выпьешь кринку молока, тебе не будут больше давать ни гречневую кашу, ни кофе, ни какао…
— А если не выпью?
— Ну тогда придется кушать все, что принесут.
— Идет! — решила я, вспомнив, как летом на спор с Бориской выпила кринку молока из бабушкиной кладовой.
— По рукам?
— По рукам!
В обед на тумбочке стояла банка молока.
— Прости, кринки ни у кого не нашлось, — Семен Моисеевич присел на краешек кровати. «И всего-то», — подумалось мне. Но, отпив чуть-чуть, почувствовала, что сил нет, и откинулась на подушки:
— Спать хочется.
— Вот и хорошо, вот и поспи…
Теплая рука доктора прошлась по моим спутанным волосам. А вечером санитарочка Шура принесла еду:
— Вот тебе чуток гречки с молоком и маленько кофе, тоже с молоком.
Утром довольный Семен Моисеевич сказал, что мне сделают переливание крови.
— Вон — видишь Шуру, санитарочку, что кормит и переодевает тебя? Красавица! Умница! Вот она и поделится с тобой своей кровью, и будешь ты такая же крепкая, сильная и розовощекая!
— И веселая?
— И веселая!
— И добрая?
— И добрая!
— А еще какая?
Семен Моисеевич улыбнулся, потрепал меня по голове:
— А еще здоровая и счастливая!
Так оно и вышло. Только значительно позже я узнала, что вызывал Гольдберг из Ленинграда детского врача, что дважды собирался консилиум, чтобы определить степень риска заражения крови и назначить лечение.
Потом была учеба в школе. Когда встречались с Семеном Моисеевичем в больнице, мы неизменно улыбались друг другу, и он заговорщицки подмигивал:
— Ну как — уговор в силе?
— В силе, Семен Моисеевич…
Последний раз мы виделись, когда я оканчивала десятый класс:
— После школы — к нам? — спросил он.
— Нет, я буду учителем.
— Ну что ж, учителя тоже нужны… Но если что — смотри, мы ждем. Сама знаешь, как врачей не хватает…
И глаза его, всегда лукаво-веселые, чуть посерьезнели:
— Подожди, подожди, а почему Журавский говорит, что ты у нас — будущий хирург?
— Потому что дядя Миша ничего другого не хочет слушать…
— М-да, баталии, смотрю я, у вас разворачиваются нешуточные, — покачал головой Семен Моисеевич. — Ну да ладно, все образуется. Посмотрел на часы:
— Операция, наверное, уже закончилась. Поднимешься к нему?
Э. Щеглова,
г. Приозерск
26 апреля 2011 № 47 (11169)