Господи, как же страшна любая бойня под названием война! И как противоестественна она сущности человеческой! Так хочется жить, и так уязвимо тело твоё, когда кругом бушует свинцово-железная метель, и кажется – все стволы, извергающие смерть, направлены именно на тебя, все пули и осколки летят именно в тебя.
На небольшом фотоснимке – мальчишка в военной форме. Юное лицо в суконном шлеме на стриженной под ноль голове, необмятая просторная шинель. Это ярославский паренёк Коля Герасимов в учебном полку в ноябре 1943-го. Семнадцать лет ему исполнится только в декабре. Из них, ребятишек 1926 года рождения, готовили будущих истребителей танков. Обучали стрельбе из противотанкового тяжеленного ружья, которое переносить можно было только вдвоём.
И хотя полугодовая учёба, нескончаемые учения, стрельбы на полигоне в сочетании с неважнецким питанием порядком изматывали парнишек, они стремились на фронт. Всем так хотелось воевать!
Коля Герасимов войны вблизи ещё тоже не видел, но хорошо запомнил 22 июня 1941 года. На станции Уткино, что от их деревни была в километре, в первый день войны творилось нечто жуткое. На воинский эшелон налетели немецкие самолёты. Слышались такой страшенной силы взрывы, что и в отдалении земля вздрагивала. По окончании бомбёжки девчонки и мальчишки побежали туда. Был среди них и Коля, в сущности такой же как они ребенок, даром что уже семь классов за плечами. Над станцией чёрный дым, языки пламени. На разбитых путях исковерканные, разбросанные взрывами обгоревшие платформы с останками военной техники: танками, пушками. А воронки от бомб такие громадные, что в иную вагон войдёт. Было ли страшно? Да нет, скорее интересно. Одно слово – пацаньё.
И только на фронте Коля впервые осознал, что и он смертен и его жизнь однажды может быть прервана пулей или осколком. Они, пятнадцать необстрелянных молоденьких солдатиков, в сопровождении капитана-артиллериста шли по лесной дорожке к, теперь уже своему, отдельному 14-му противотанковому дивизиону 76-миллиметровых пушек. Был май 44-го.
Первый снаряд, а за ним и два следующих, рванули где-то позади. Тут же ударило впереди справа. В воздух полетели клочья земли, с треском завалилось дерево, посыпались посечённые осколками сучья и листья. И ещё снаряд, и ещё…
Всё молодое воинство инстинктивно бросилось на землю, расползаясь по канавкам, впадинкам, любым углублениям, вжимаясь в землю, закрывая голову руками и вздрагивая от близких разрывов. Вот тогда Николаю стало по-настоящему страшно. Тогда понял, каким кратким может быть миг, отделяющий нашу хрупкую жизнь от небытия.
А потом побывал, закалился в боях, повидал смерть вблизи и даже как-то попривык к ощущению постоянно ходившей рядом опасности. И силы у Красной Армии уже было столько, что теперь она навязывала вчерашним захватчикам свои условия, освобождая свою землю.
Памятна для Герасимова наступательная операция в самый разгар лета на границе с Латвией. В назначенный час ранним утром вдруг одновременно взревели тысячи орудий разного калибра, посылая раскалённые снаряды на позиции врага. Два часа стоял такой разрывающий барабанные перепонки грохот, такой подавляющий всё живое непрерывный гул, что становилось не по себе. А тут ещё сзади, за позициями их батареи вдруг завыли-заревели гвардейские миномёты «катюши». Их было так много, что в небе от пуска ракетных снарядов стояло сплошное зарево огня. А потом поднялась огромнейшая туча пыли, которая всё вокруг заволокла.
Едва прекратилась артиллерийская канонада, как волна за волной, наши бомбардировщики принялись обрабатывать передовую фашистов. Над немецкими позициями вздымались такие тучи земли, огня и дыма, что становилось жутко даже тем, кто наблюдал эту картину издалека. Немудрено, что, когда наши пехотинцы пошли в атаку на позиции немцев, обнаружили в окопах только мёртвые тела. Оставшиеся в живых в страхе бежали. И так бывало не раз.
Однако не надо думать, будто победным маршем дошли наши войска до Берлина. Было ещё немало сражений страшнейших, кровопролитнейших. Для Герасимова особо памятно одно, за городок в Восточной Пруссии на подступах к Кёнигсбергу.
Тогда, в феврале 45-го, Николая в числе нескольких человек перевели из родного артдивизиона в батарею 45-миллиметровых пушек, так называемых сорокапяток. Те всегда на передовой, всегда на прямой наводке, под огнём, потому и несут их расчёты большие потери.
Надо во что бы то ни стало взять тот проклятый городишко, такой был непререкаемый приказ. И пытались брать. Но какой ценой это доставалось! Сколько людей полегло, страшно подумать.
Если раньше наступления начинались с хорошей артподготовки, нередко подкреплённой самолётами, то тут было что-то непонятное. Пехоту просто бросали под пулемётный огонь. С криками «ура!» выскакивали пехотинцы из окопчиков и бежали на позиции гитлеровцев. А им навстречу из каменных, бетонных укреплений, из окон укреплённых домов – кинжальный пулемётный, автоматный огонь. Их поддерживают пушки, миномёты. Пули, шрапнель, осколки кромсают, рвут наступающих. Обливаясь горячей кровью, люди падают, падают… Атака захлёбывается.
Счастливец тот, кто сумеет в окопы вернуться из этого ада. Таких – единицы. А на перерытом взрывами поле боя вперемешку лежат убитые с ещё живыми. Многие раненые, что лежат, захлёбываясь кровью, на холодной февральской земле, обречены. Шевелящихся немцы добивают из пулемётов. Только под покровом ночной темноты волоком вытягивали подающих признаки жизни. Однако немцы время от времени бросали осветительные ракеты, при свете которых снова работали их пулемёты, срезая всё живое.
Ночью на передовую прибывало свежее пополнение, которое утром приказом командиров бросалось в атаку. И опять ещё горячие, но уже мёртвые тела валились на окоченевшие трупы, оставшиеся от предыдущих атак. И так день, другой, третий.
Сорокапятка, в расчёте которой теперь сражался Герасимов, выдвинутая на прямую наводку, поддерживала наступающих. Расчёт расположился сразу за пушкой, на коленях, в неглубоком окопчике. Николай заряжал орудие. Наводчик по указанию командира «нащупывал» цель, и пушка подскакивала от выстрела. Тут же поднималась песчано-ледяная пыль.
В тот день их сорокапятка изрядно попортила нервы фашистам, заставив замолчать два пулемёта, нанеся урон миномётной батарее. С костёла бил немецкий снайпер. Его тоже достали снарядом. И вскоре на наши позиции обрушился артиллерийско-миномётный огонь. Немцы остервенело били и били, стараясь вывести из строя всё живое.
Близким разрывом Герасимова завалило землёй. Оглушённый, он на мгновение потерял сознание, потом почувствовал, что не хватает воздуха. Рванулся, с трудом пробиваясь сквозь навалившуюся землю, со стоном глотнул спасительный воздух. И сразу уткнулся взглядом в командира расчёта, фамилии которого узнать даже не успел. С искромсанной осколками спиной тот распластался на земле. Поза не вызывала сомнений, что ему уже никогда не подняться. А лежавший рядом наводчик рвал на своей груди залитый кровью бушлат и всё силился поднять разбитую голову, но захрипел и тоже затих, навечно. Плохо слыша, с гудящей головой смотрел на погибших Николай, и леденящее дыхание смерти вдруг коснулось его кожи.
На следующий день контуженому Николаю пришлось встать на место наводчика. Опять гремел бой, опять на пулемёты шла пехота и, окровавленная, падала, откатывалась.
Их сорокапятка посылала снаряд за снарядом, пытаясь взломать оборону немцев. В броневой щиток пушки то и дело били пули, осколки, рикошетили, с визгом уносились дальше. И стоял над полем боя нескончаемый грохот жестокого сражения.
– Пушкари! – надсадно орал страшный, перепачканный в крови и земле пехотинец. – задавите пулемёты, головы поднять не дают! Вон один, сволочь, в окне второго этажа.
Николай приник к резиновому наглазнику прицела. Вскоре в поле зрения возникло заложенное мешками с песком окно здания с амбразурой. Николай уловил какое-то движение, и сразу же там запульсировал огонёк работающего пулемёта. Вот ты где, гад!
Николай тщательно навёл свою сорокапятку и выстрелил. Пушка подскочила, снаряд унёсся в цель. И сразу – взрыв. Всё, нет больше в окне пулемёта, нет и пулемётчиков. Пехотинцы опять поднялись в атаку.
Лязгнул замок пушки: новый снаряд дослан. Сквозь прицел Николай стал отыскивать другую цель. Ага, вот: грузовик подтягивал к передовой что-то закрытое брезентом. Миномёт? Пушка? Надо уничтожать!
Но выстрелить не успел. Внезапный удар пули в левый бок был такой силы, что солдата бросило на морозную землю. Боли он не почувствовал, только жжение в пронзённом насквозь теле. Вот тогда-то смерть и заглянула ему в глаза.
– Всё, ребята, я готов! – сумел прошептать склонившимся над ним Николай перед тем, как надолго потерять сознание…
…Открыл глаза, а молодая женщина в белом халате и косынке что-то спрашивает. Пришлось сосредоточиться, прежде чем до сознания дошли слова:
– А вот мы и пришли в себя, как славно! Как чувствуешь себя? И откуда ты родом-то, паренёк?
А паренёк лежал такой беспомощный, с цветом лица бледнее обмотавших его бинтов. Он ещё не понимал, что медсестричка своими расспросами пытается вернуть его к действительности после глубокого наркоза. Ведь недавно в этом далёком от фронта тыловом госпитале ему сделали сложнейшую операцию, даже живот вскрывали, чтобы зашить искалеченные пулей внутренности. Сейчас Николай был туго перебинтован, необычайно слаб и не мог даже разговаривать. Он только благодарно прикрыл глаза, когда медсестра смочила его губы влажным бинтом: при ранении в живот пить категорически запрещено.
И потянулись месяцы медленного возвращения к жизни.
День Победы Николай встретил в госпитале города Двинска, что в Латвии. Он всё ещё не вставал. Его так на кровати и вынесли в госпитальный двор, где по случаю окончания войны проходил радостный митинг. Слушал Николай горячие слова, вспоминал погибших друзей, свой дом. И ему очень хотелось выжить.
Внезапно со всех сторон послышалась беспорядочная пальба. Это не был бой, это, выпуская пули в весеннее небо, радовались Победе дожившие до неё. Все обнимались, не скрывая слёз. К кровати Герасимова подошёл улыбающийся раненый с солдатским котелком в правой руке, левый пустой рукав был заправлен в карман. Он радостно предложил Николаю:
– Хлебни, Кольша, пивка в честь нашей победы!
Николай отрицательно покачал головой: с ранением в живот шутить нельзя, и так еле выкарабкался.
И только в августе 45-го Николая, восемнадцатилетнего инвалида войны второй группы, уже отходившего своё на костылях и передвигавшегося с тросточкой, выписали долечиваться, как говорится, на домашние харчи. Ещё целый год восстанавливал он здоровье, прежде чем на очередной медкомиссии со второй группы его не перевели на третью. И он пошёл работать, для начала – в местный колхоз, в котором довелось трудиться до мобилизации на фронт.
В 54-м году в ремонтно-строительном управлении города Приозерска бригаду плотников возглавил Николай Герасимов, переехавший сюда на постоянное место жительства. Попросите сегодня Николая Фёдоровича, и он расскажет, сколько объектов за десяток лет возвела его бригада в городе. Не преминет при этом с гордостью упомянуть пешеходный «чёртов» мост через Вуоксу и, конечно, деревянный корпус неврологического отделения районной больницы. В то же время вместе с отцом построили они деревянный просторный дом, в котором и до сей поры живёт он со своей Клавдией Сергеевной. Здесь почти ежедневно бывают в гостях сын Сергей с женой Ларисой, что живут тоже в Приозерске. Реже навещает деда с бабушкой внук Дмитрий, потому что занят учёбой в лесотехнической академии Питера. Но это сейчас.
А в 64-м году бывшего фронтовика переманил к себе директор типографии, тоже фронтовик, Пётр Драгунов, прослышавший, что Николай когда-то закончил курсы типографских наборщиков. И техноруком, и мастером был Николай Фёдорович – умелец на все руки, много труда, смекалки вложил в развитие типографского дела. А уж рыбаки заядлые оба – Пётр Драгунов да Николай Герасимов, зимой и летом в свободное от работы время отдавались любимой утехе, как говорится, все озёра взяли, все заливы обловили.
Сейчас, конечно, не до рыбалки Николаю Фёдоровичу, здоровье тает. Проклятая война, с каждым годом отдаляясь во времени, всё сильнее достаёт фронтовика через раны, ею нанесённые. А о том последнем бое ветерану напоминают бережно сохраняемая истрёпанная красноармейская книжка со следами его крови, орден Отечественной войны первой степени, боевая медаль «За отвагу», так ценимая фронтовиками, медаль «За победу над Германией», медали юбилейные. И страшные шрамы на теле солдата.
Ежегодно накануне святого для всех фронтовиков праздника Дня Победы Николай Фёдорович Герасимов, опираясь на тросточку, идёт покупать коньячок. И всегда выбирает «Кёнигсберг». Для кого-то это просто марка коньяка, для ветерана же – горькое и терпкое, как этот напиток, напоминание о восточно-прусском городе, на подступах к которому для него закончилась та Война.
Михаил ЛИСЮК
21 июня 2007 № 67 (10592)