(Продолжение, начало в № 47 от 26 апреля с. г. и № 48 от 28 апреля с. г.)
День был сумасшедший. Казалось, операциям не будет конца. Умаявшись за день, Михаил Павлович Журавский, с наслаждением вытянув усталые ноги, с удовольствием потягивал горячий чай. Шел третий месяц его стажировки в клинике больницы имени Эрисмана.
Резкий требовательный звонок предупредил о новом пациенте. Это был молодой человек, пострадавший в автомобильной катастрофе. «Руки, ноги – это по моей части, а вот глаза…». Дежурным офтальмологом оказалась миловидная женщина с ясными голубыми глазами – Валентина Петровна Никитина.
Журавский уже знал нашумевшую историю о том, как один доцент во время амбулаторной операции по удалению утолщения на веке задел крупный кровеносный сосуд и как его ассистентке Никитиной удалось остановить кровотечение наложением крупных швов. «Вот бы нам в Приозерск такую отчаянную!» – подумалось ему тогда.
Вернувшись по окончании стажировки в свою больницу, он рассказал Гольдбергу о талантливом офтальмологе. Семен Моисеевич тогда лишь хитро улыбнулся. А через несколько лет Валентина Петровна Никитина приехала в Приозерск к мужу – Гольдбергу Семену Моисеевичу, главному врачу центральной районной больницы. Повезло нашему району несказанно!
– А район оказался тяжелым, – вспоминает она. – Одна борьба с трахомой чего стоила! Люди болели семьями. Операция болезненная и неприятная: зажимаешь веко и пинцетом выдавливаешь фолликулы. Мужики – и те не выдерживали: ругались матом, а потом смущенно извинялись.
Слух о чудесном офтальмологе быстро пересек границы района, а Татьяна Александровна Яловая – заведующая офтальмологическим отделением областной больницы – при нехватке мест направляла больных в Приозерск к Никитиной.
Ей приходилось не только оперировать, но самой перевязки делать – и в будние дни, и в выходные, пока не обучила медсестер. В те времена повязку накладывали на оба глаза, снимали только на третий день, тогда же разрешали и вставать. Наградой были слова: «Доктор, я вижу!». Целовали руки – и мужчины, и женщины…
– Легких операций не бывает, – говорит Валентина Петровна. – Будь то катаракта или исправление косоглазия, или воспаление слезного мешка… Последняя – очень длительная, под местным обезболиванием была, когда приходилось долбить носовую косточку молотком и долотом. Условия были не из легких. Чтобы было больше света, лампу приходилось держать санитарке в руках. И однажды Шура Шарова – молоденькая санитарочка – увидев, что происходило на операционном столе, упала в обморок, не удержав лампу… Но самое, пожалуй, тяжелое, когда понимаешь, что не можешь ничем помочь больному, и надо об этом ему сказать – как в случае с дистрофией сетчатки глаза…
…Время летит неумолимо. Не успеешь оглянуться, а тебе уже 89. В больничном коридоре навстречу Никитиной шла, тяжело опираясь на трость, седая женщина.
– Вы помните меня, Валентина Петровна? – спросила она.
– Как же Вас не помнить? Разве можно Вас забыть?
Женщина, преклонив колени, поцеловала доктору руку:
– Спасибо, доктор!
Ей бережно помогли подняться, и они еще долго сидели рядышком: доктор и бывшая пациентка, вспоминая события тридцатилетней давности…
Признание в любви
(из воспоминаний пациента)
Заканчивался обычный операционный день. Промчалась Светлана Николаевна, простучала каблучками Танечка. Вот и Абрамов с Александром Сергеевичем уже показались. А Нашей все нет. Что можно делать так долго в операционной? Любопытство взяло верх. Хоть одним глазком посмотреть – где будет решаться завтра моя судьба.
Прозрачная дверь отъехала тихо и плавно, и я оказался в «предбаннике». Тишина. Откуда-то слабо доносились голоса:
– Алексеева из четвертой берем первым.
– Почему первым? Я третий – сам видел, – почему-то произнес вслух.
– Кто здесь? Немедленно покиньте блок!
Меня окружили, оттесняя к выходу, маски в белом. Видел только глаза. Темные, светлые, испуганные и смеющиеся одновременно. Вдруг все, как по команде, расступились. Передо мной – она, наш доктор:
– Ну, посмотрели? А теперь – в палату!
Даже сейчас, спустя столько лет, при одном воспоминании о непростительной вольности бросает в жар.
Каждое утро мы ожидали ее, и каждый раз она появлялась тихо, незаметно, здоровалась со всеми и так же незаметно исчезала. Как ей это удавалось – понять нам было не дано. Ее любили и уважали все без исключения.
– Наша идет! Наша пришла!
– А Наша-то сегодня какая-то особенная – вся в белом, словно ангел летит.
– Дед, она всегда в белом.
– Разве? А я только сегодня узрел…
Что греха таить, все были в нее немножко влюблены и могли часами обсуждать, что сказала наш доктор, как сказала, как она смотрела при этом и даже что думала.
– А что, у нее, поди, и мужик имеется?
– Как же без мужа? Естественно, есть…
– Поди, атилигент какой?
– Дед, какая разница, кто он, лишь бы любил, не обижал.
– Да ее, голубку, обижать нельзя. Вишь, у нее работа какая – мужицкая…
– Почему мужицкая?
– Да вить с ножом дело имеет.
– Это не нож, а скальпель называется.
– А ну вас, все одна хреновина. Ты мне лучше вот что скажи: как дохтурша наша чудеса эти делает? То ничего не видал, а теперича все вижу. Вона, даже ту мушку на потолку…
Промчались годы. Где-то в заброшенной деревеньке коротает дни дед Матвей. И каждый раз по вечерам, нацепив на нос очки, не устает приговаривать:
– Ах, дохтурша, ты моя голуба. Многая тебе лета, – и крестится…
Да и сам я, открывая футляр с очками, мысленно переношусь туда, где встретил потрясающую женщину с неземной улыбкой и волшебными руками.
Вижу ее, нежно гладящую седую голову больной из пятой палаты, поправляющую сползшее одеяло у задремавшего паренька из четвертой, помогающую нашему деду дойти до смотровой. Вижу ее усталую, но с бодрой улыбкой после тяжелейшего ночного дежурства, когда впереди еще не менее тяжелый операционный день…
Я помню ее задумчивую, одиноко стоящую у окна, отрешенную от всего земного. Что грезилось ей там, за окном, о чем думалось? В такие минуты хотелось обнять, приласкать, оградить от мыслимых и немыслимых бед, придать силы, чтоб их хватило и на женщину в инвалидной коляске, и на старушек, похожих порой на испуганных беспомощных пташек, и стариков вроде нашего Матвея.
Вслед за дедом Матвеем не устаю повторять:
– Многая Вам лета. Спасибо, доктор!
Э. Щеглова,
г. Приозерск
30 апреля 2011 № 49 (11171)