Живёт в городе Приозерске Владимир Бажанов – подполковник-инженер в отставке, заслуженный испытатель космодрома Байконур, удостоенный государственных наград. Владимир Васильевич родился в 1931 году в старинном городе Чернигове, что на Украине. Девятилетним пацаном встретил весть о начале Великой Отечественной войны. Об увиденном глазами ребёнка, о пережитом он сегодня рассказывает.
22 июня 1941 года началась война. Пошли тревожные радиосообщения об отступлении наших войск. Вскоре война подошла к Чернигову. За несколько ночей немцы разбомбили и сожгли практически весь центр города.
Ночами мы с мамой сидели у наших соседей и друзей Коломийцев в щели (окопе), которую они сами вырыли. Прерывистый гул немецких самолётов, залпы зениток, взрывы фугасных бомб, пронзительный свист зажигалок, неугасающие пожары, которые казались ночью как бы стоящими над головой – всё это отчётливо запечатлено в моей памяти.
В одну из ночей в последних числах августа был самый мощный ночной налёт на город. Не менее 4 рейдов сделали вражеские бомбардировщики в ту страшную ночь. В каждом налёте участвовало 30-40 самолётов.
Дружинники и жильцы не могли справиться с пожарами из-за их огромного числа, а также потому, что кроме зажигалок было сброшено большое число фугасных бомб. Город горел как гигантский костёр, пламя вздымалось на всём видимом горизонте, особенно в центре города с его многоэтажными постройками. А бомбы всё визжали, и гремели взрывы.
Когда стало понятно, что немцы захватят Чернигов, мы с мамой, большая семья Коломийцев и ещё несколько соседей решили уйти вместе с нашими отступающими войсками. Когда проходили мимо моей школы № 8 на улице Киевской, она пылала. Крыша уже провалилась, из окон столбами вырывался огонь. Я заплакал, так мне стало жаль школу.
По дороге к Десне, где был наведён понтонный мост, мы несколько раз прятались в щелях от немецких бомб. Переправу бомбили почти беспрерывно, зенитки не справлялись.
В перерыве между налётами мы перебежали на противоположную сторону реки.
Когда добрались до села Пески, километрах в 25 от города, там было тихо, не бомбили. Беженцев направляли в хату, где раньше располагались ясли. Поскольку комната была уже заполнена другими, мы поместились в кухне у русской печи. Спали на соломе.
Сельсовет выделил хлеб. Идти дальше не решились, так как говорили, что немцы уже окружили нас.
Через несколько дней под вечер начался бой и возле села. Мы сидели на кухне. Пулемётные очереди, взрывы мин рядом с хатой, крики то наших, то немецких солдат и душераздирающий вой летящих над нами снарядов. И вдруг страшный взрыв, яркое пламя над головой, грохот падающей кровли, истошные крики. Больше ничего не помню, вероятно, меня контузило.
Не знаю, сколько это продолжалось, но вот я услышал голос мамы, которая тянула за руку.
Мы вышли во двор. Там стояла всего лишь одна наша соседка. Мама вернулась в разрушенную хату и вскоре вышла, держа на руках маленькую девочку Свету. Та была вся в крови, живот разорван. За ней вышел мой друг Гена Коломиец. Правая его рука выше локтя тоже в крови – осколок вырвал кусок мышцы. Мама своей рубашкой перевязала рану и сказала, что все сидевшие в хате погибли. Их на следующий день похоронили тут же рядом.
В саду, находившемся рядом с хатой, был погреб, в котором прятались местные жители. Мы подошли, постучались. Открыл хозяин и, увидев нас, сказал, что с окровавленными детьми нас в погреб не пустит. Гену перевязали ещё раз, а Свету положили умирать на траву рядом с погребом. Утром мама похоронила её у разрушенной хаты.
Через пару дней бои закончились. Наши войска ушли. Немцы стали свободно ходить по селу. Мы их не интересовали.
Решили возвращаться в Чернигов. Десну перешли по немецкому понтонному мосту и вошли в разрушенный, почти безлюдный город. Встречались лишь бездомные собаки да бесцельно бродящие психбольные, вышедшие из больницы ввиду ухода медперсонала. В уцелевших школах и домах размещались немцы. Так закончилась наша эвакуация.
Осенью 1941 года мы пошли пешком (25 км) в село Довжик, где жил мамин брат Иван, хромой на одну ногу, из-за чего его и не взяли в армию. Помогали копать картошку и вернулись с двумя заработанными мешками картошки.
Приближалась холодная и голодная зима. Мама обменяла единственную ценную вещь нашей семьи – ножную швейную машинку – на кусок сала и несколько вёдер картошки. С разбитого мясокомбината я принес несколько литров завонявшего грязного свиного смальца. Его использовали вместо керосина для освещения, налив в чашку и вставив фитиль.
Этой же осенью в городе объявили, что евреям необходимо явиться в указанные места, имея при себе ценности и минимум вещей, якобы для отправки в Палестину. Пришедших загоняли в бараки, а затем стали планомерно травить в специальных фургонах, в которые при движении машины нагнетались выхлопные газы. Мы узнавали эти машины, а часто и слышали крики находившихся внутри людей.
Страшно было смотреть и на наших пленных. Их сначала согнали на пустыри, обнесённые колючей проволокой. Никому не разрешали к ним подходить, а тем более что-либо передавать. Осень, холодно, а пленные в одних гимнастёрках, большинство без пилоток, на ногах у многих деревянные колодки вместо обуви. Каждый день их партиями уводили на расстрел в загородные овраги.
Наступила зима, к голоду прибавился холод. По ночам я ходил и отрывал доски от заборов, а днём бегал на станцию, собирал недогоревший уголь, выброшенный из топок паровозов.
С целью экономии дров мама порой закрывала печную заслонку, когда угли ещё не прогорели. Это кончалось тем, что мы травились угарным газом и полуживые в одном белье выползали во двор на свежий воздух. Тошнота, рвота до крови. К сожалению, так бывало не один раз.
Летом 1942 года нас с мамой вызвали на осмотр для отправки в Германию. Спросили возраст, раздели, осмотрели, не прикасаясь. Два немца и медсестра о чём-то поговорили, потом переводчик сказал, что мы можем идти, и направил к тем дверям, через которые мы вошли. Нам повезло – если человек устраивал немцев, его направляли к другим дверям, которые вели к месту сбора кандидатов для отправки в Германию.
Партизаны. О них город постоянно слышал с начала оккупации. Немало уничтожили они фашистов, пустили под откос немецких эшелонов. Потом немцы нашли свой метод борьбы с подрывами эшелонов. Они впереди паровоза ставили пустую платформу, на которую загоняли людей-заложников. Естественно, партизаны всё это видели, и такие эшелоны проходили опасные участки.
Немцы жестоко расправлялись с людьми тех населённых пунктов, в которых партизаны или сами жители убивали полицаев или немецких солдат. Деревни сжигали вместе с людьми. Так был сожжён посёлок Яцево вместе с людьми (сейчас это пригород Чернигова) за то, что там застрелили полицая. И таких примеров на Черниговщине было немало.
Но пришла осень 1943 года. Красная Армия гнала немцев уже по Украине. В сентябре вновь начали бомбить город – теперь наши. Люди прятались в погребе, в Елецких пещерах, под колокольней Троицкого монастыря, в подвалах спиртзавода. Шли бои за город.
Утро 21 сентября выдалось холодное, трава покрылась инеем. Я вышел со двора дома на улицу и увидел, как перебежками продвигались наши бойцы. Радость неописуемая – наконец-то окончилась оккупация! Она осталась в моей памяти как период голода, массовых расстрелов военнопленных, евреев и партизан, уничтожения целых деревень и расстрел их жителей.
Ещё много недель слышалась канонада, это шли бои по подготовке к форсированию Днепра.
Вновь начала работать школа, и я пошёл опять в 4-й класс.
Война оставила нам, ребятишкам, огромное количество смертельно опасных «игрушек» в виде патронов, гранат, мин, снарядов. Мы собирали все военные припасы и интересовались, что у них внутри. Сколько погибло нашего брата, сколько осталось без рук, ног, глаз!
…День 9 мая 1945 года был в Чернигове солнечным и тёплым. Я, к сожалению, не помню, от кого во дворе услышал о Победе. Побежал к школе, кричал:
– Победа!!!
Люди на улице обнимались, плакали от счастья.
В школе занятий не было. По случаю Победы я пошёл в кино, смотрел фильм «В шесть часов вечера после войны». Вышел из кинотеатра в шесть часов вечера и после войны.
Подготовил
Михаил Лисюк
21 июня 2011 № 68 (11190)