Свидетельство о рождении с Марией Погодицкой (ныне Фёдоровой) было в немецкой оккупации, в фашистских концлагерях и все последующие годы. Когда немцы загнали семью Погодицких в концлагерь, то на документах поставили свои штампы с фашистской свастикой. Как же было потом носить это клеймо всю жизнь? Вот Мария Павловна и замазала ненавистный штамп чернилами. А фашистская неволя запомнилась ей на всю жизнь, незримой тенью преследуя её память.
Семья Погодицких жила в деревне Горынь Оредежского (ныне Лужского) района Ленинградской области. В просторном доме места хватало всем. Тут жили бабушка (отцова мать), отец Павел Иванович, мать Александра Константиновна, малолетние дочери – Надя, Маша, Галя, Женя, Рита. Правда, старшую Надю ещё до войны взяла к себе под Ленинград семья отцовой сестры. Там она жила и училась в школе.
Родители трудились в местном колхозе. Держали корову, свиней, овец, гусей, кур, имели огород и сад.
Когда в 1941 году началась война, был летний воскресный июньский день. 11-летняя Маша с подружками по поручению взрослых пошли по деревне, стучали в каждый дом, чтобы люди шли на собрание. Очень серьёзные, с суровыми лицами собравшиеся выслушали объявление о том, что гитлеровская Германия без объявления войны напала на Советский Союз, идут тяжёлые оборонительные бои, фашистские самолёты бомбят многие наши мирные города.
Вскоре из района пришёл приказ всем мирным жителям уйти в леса от приближающегося врага. Взрослые вырыли в лесу землянки, жили в них семьями. Уже в августе фашисты заняли деревню Горынь.
Примерно через неделю подростки стали выведывать, что же делается в их брошенной и занятой немцами деревне. Их никто не тронул. И люди вернулись в свои дома.
Чем запомнилось Маше немецкое присутствие в их деревне? Тем, что оккупанты наловили в деревне кур, свернули им головы и за ноги подвесили на верёвке между двумя палками. Видимо, готовились их варить на кухне.
Немцы для постоя выбирали самые добротные дома. Хозяевам приходилось ютиться в закутках. Дом Погодицких стоял на пригорке, откуда хорошо просматривалась дорога на деревню Ям-тёсово, что находилась на противоположном берегу речки, и сама деревня, да и своя деревня – как на ладони. В одной половине их дома расположились немцы, семье разрешили жить в другой половине.
С приходом на ленинградскую землю немецких оккупантов развернулась партизанская борьба. Фашисты жестоко расправлялись с народными мстителями: так были расстреляны брат и сестра Машиной мамы.
Как фашисты его арестовали в 1942 году, Маша хорошо помнит. Стояло морозное январское утро с ярким солнцем. Из-за реки из соседней деревни Ям-тёсово на запряжённых лошадьми подводах в Горынь нагрянули вооружённые немцы. Они никого ни о чём не расспрашивали, а прямо подъехали к дому Владимира Удалова, видимо, какой-то предатель навёл, схватили его и увезли. Вскоре стало известно, что он расстрелян, та же участь постигла его сестру.
Немцы нередко проводили облавы по соседним деревням, чтобы схватить партизан и помогавшим им жителей. Этих людей привозили в Горынь и держали в нескольких домах под охраной.
Однажды немцы привезли с облавы несколько человек, заподозренных в связях с партизанами, в доме Погодицких под арестом находилась женщина. Она ухитрилась тайком передать Маше записку и попросила передать её своей дочери.
С этой запиской Маша сходила по нужному адресу и передала весточку. Немцы, видимо, наблюдали за домом, поэтому записка попала к ним.
К Погодицким пришла местная жительница, которая работала у немцев переводчицей. Сказала Маше:
– Пойдём со мной.
Привела в просторный дом, который занимал важный немецкий чин, наверное, комендант гарнизона. Он как лежал в постели под красным одеялом, так и остался в этом положении. Допрос вёл без переводчика, потому что отлично владел русским языком. Уточнил:
– Ты передавала записку?
Что могла сказать 12-летняя перепуганная девчонка?
– Передавала.
Немец больше ничего не спросил, показал жестом, чтобы уходила.
К счастью, Машу не расстреляли, но всю семью Погодицких выгнали из дома. Ютились у сердобольных людей, своих односельчан, которые тоже рисковали, пригревая неблагонадёжную с точки зрения немцев семью.
В конце октября 1943 года немцы объявили о выселении из деревни всех жителей, приказали брать только документы, самое необходимое. На сборы дали совсем мало времени. И вот под плач детей, крики и стоны насильно покидавших родные места людей их согнали в колонну и куда-то повели. На станции Чолово, что в 12 километрах от деревни, всех затолкали в товарные железнодорожные вагоны и повезли в неизвестность.
Через несколько дней пути эшелон остановился на станции Огре, это в Латвии. Людям приказали выйти, построиться и ждать, когда их выберут приехавшие за даровыми работниками зажиточные латыши. Из числа пожилых людей, женщин и детей разного возраста хозяева выбирали наиболее работоспособных для подневольного труда.
В семье Погодицких работников было мало: 70-летняя бабушка, мать и четыре девчонки – 13, 11, 9 и 5-ти лет. Поэтому в числе последних их взял латыш, но сразу предупредил мать, что всех кормить не собирается.
Его поместье находилось от города километрах в десяти. Работы хватало всем, и маме, и маленьким дочкам: кто кур пас, кто – гусей. Мать ворочала мужскую работу: и скот обслуживала, и сено косила, и дрова заготавливала, и убирала урожай.
Тринадцатилетнюю Машу отправили к другому хозяину в соседнее поместье. Там ей отвели комнатёнку с кроватью для жилья. Девочка, находясь среди чужих и чуждых ей людей, пролила немало слёз. Будили ранним утром, чтобы работать на скотном дворе: поить, кормить скот, доить коров. Маша коров ни разу в жизни не доила, и это занятие принесло ей немало страданий. Вот сидит она, пытается доить, по щекам слёзы текут, по неумелым рукам – молоко.
Правда, в этом поместье Маша прожила недолго. Её хозяин жил в Риге и взял её с собой. Ей вменили в обязанности быть няней для маленьких детишек, а также мыть, стирать, убирать огромную квартиру на пятом этаже. При этом то и дело проверяли на честность: в разных местах как бы случайно оставляли деньги. Она не тронула ни разу. Позднее её отдали в услужение другой хозяйке, где тоже хватало работы.
В августе 1944 года всех русских в Латвии срочно стали собирать в одно место, чтобы отправить куда-то дальше. Видимо, всё ближе подходили наши наступавшие войска. Маша помнит, что их переправили в Ригу, погрузили на пароход, разместили на открытой палубе и повезли через Рижский залив, Балтийское море.
Плыли долго, людей особенно изнуряла морская качка. Наконец пароход причалил в Польше, в портовом городе Данциге (сейчас Гданьск). Маше запомнилось, как они, измождённые, измотанные, упавшие духом, сходят с парохода по трапу на берег, а вдоль по обе стороны стоят женщины с корзинами, наполненными кусками хлеба. Женщины вынимают хлеб и дают в руки несчастным невольникам.
Прибывших усадили в железнодорожные товарные вагоны и снова куда-то повезли. Конечным пунктом стал немецкий концлагерь, невдалеке виднелись корпуса какого-то завода, рядом – железнодорожные пути.
Лагерь представлял из себя территорию, обнесённую колючей проволокой в два человеческих роста. На входе – огромные ворота, тоже переплетённые колючкой, через которые вполне мог пройти железнодорожный вагон. Правда, эти ворота были закрыты, люди проходили через рядом расположенный проход поменьше.
В самом лагере – большие деревянные одноэтажные бараки, в которых находились невольники, в основном пожилые люди, а также разновозрастные дети и женщины. Все располагались на двухэтажных деревянных нарах. Барак обогревался стоящей посередине железной печкой-буржуйкой.
По окончании двухнедельного карантина всех находившихся в концлагере не особо церемонящиеся с людьми надсмотрщики выстроили для обозрения перед группой мужчин в гражданских чёрных пальто и шляпах, пришедших за даровой рабочей силой. Это были поляки, разговор шёл через переводчика.
Машу, её сестрёнку Галю и мать назначили в группу по ремонту железной дороги за несколько остановок от лагеря на сортировочной станции. Туда приходилось ездить каждое утро на поезде и целый день работать, без перерывов на отдых и обед. 14-летней Маше запомнилось, что работа была тяжёлой. Железными вилами с расплюснутыми концами надо вытаскивать засыпанный между шпалами гравий, чтобы освободить и заменить шпалы.
Маша обратила внимание, что кроме них на ремонте работают и другие. На железнодорожной ветке, что уходила в сторону, трудились мужчины в военной форме неизвестного образца горчичного цвета. Думает, это были английские военнопленные. Работа у них явно была полегче, чем у наших невольников. Англичане даже делали сидячие перекуры, в то время как нашим такое категорически не позволялось. Был у них и шоколад, которым однажды поделились с маленькими русскими невольниками. Наверное, потому что вспоминали своих оставшихся на родине детей.
Есть хотелось постоянно. Но кормили только после работы по прибытии в лагерь. Там голодных усталых тружеников ждал суп из турнепса или свёклы, или капусты. В воскресный день надсмотрщики разрешали невольникам ходить на убранные картофельные поля и перекапывать их, чтобы добыть оставшиеся в земле картофелины.
К весне 1945 года что-то кардинально изменилось. На работу уже не посылали, надсмотрщики куда-то исчезли, лагерь оказался брошен на произвол судьбы.
На железнодорожной станции стояли шум, крик, плач. Толпы возбуждённых испуганных людей рвались в вагоны, куда-то уезжали. То есть всё то, что когда-то пережили русские пленники.
На несколько дней установилось затишье. Подростки из лагеря отправились в находящийся в полутора-двух километрах шахтёрский посёлок Бескупицы, чтобы что-то разузнать. Они вернулись в сопровождении… офицера Красной Армии. Первые его слова были такими:
– Вы свободны!
Со складов посёлка сразу организовали обеспечение узников продуктами, а через неделю всё население концлагеря переместили на сборный пункт в городе Гляйвице.
В сентябре 1945 года бывших узников, в том числе семью Погодицких, на машинах повезли на Родину через Раву-Русскую, Львов. Там пересадили в эшелон и уже по железной дороге доставили в родные места.
От их родной деревни Горыни не осталось почти ничего, одни пепелища да развалины. Люди ютились в землянках и самодельных хибарах. Семью Погодицких приютила старушка, небольшая избушка которой каким-то чудом уцелела.
Вскоре из райцентра пришло сообщение о наборе молодёжи в ремесленные училища. И Маша в октябре 1945 года уехала учиться в город Кексгольм. Увидела его и ничему не удивилась – много таких было в послевоенной нашей стране: повсюду кирпичные трубы сгоревших домов, руины каменных и кирпичных зданий.
Прибывшую молодёжь привели в ремесленное училище № 11, выдали форму: гимнастёрки под ремень, обувь, шинели. Группа будущих лаборантов, в которую попала 15-летняя Маша, состояла из более старших и более "образованных" подростков: за плечами каждого 4-5 классов.
В июне 1947 года в Приозерске после восстановления запустили целлюлозный завод. К этому времени закончившая обучение группа лаборантов из РУ № 11 получила рабочие места на заводе.
Так Маша, до этого прошедшая через концлагеря и почти рабское существование, наконец испытала радость свободного труда. За годы работы на заводе она окончила вечернюю среднюю школу, заочно – Ленинградский целлюлозно-бумажный техникум. Начинала лаборантом, стала мастером отдела технического контроля (ОТК), инженером-химиком, начальником лаборатории и ОТК. Удостоена званий "Ветеран труда", "Заслуженный работник завода". Обзавелась своей семьёй, родовую фамилию Погодицкая сменила на Фёдорову. Родила и воспитала дочь, имеет внука с внучкой, а также правнучку с правнуком.
Сегодня, 17 февраля, Мария Павловна отмечает своё 85-летие, с чем её мы от души и поздравляем!
Михаил Лисюк
На снимке: Мария Павловна.
(Фото автора и из семейного архива Фёдоровых)